obgyn (obgyn) wrote,
obgyn
obgyn

ЕФИМ ЛЯМПОРТ. "Независимая газета", 20.09.1994

10 ТЫСЯЧ ФУНТОВ ЛИХА

Букеровские заметки о премии Букера

Россыпь разноречивых газетно-журнальных публикаций, теле- и радиопередачи, вызванные заметками о премии Букера, вынуждают меня посвятить один из обзоров сюжетным коллизиям, с ними связанным. Тем более что страсти вокруг 10 тысяч разгораются всё жарче, всякие якие льют крокодиловы слёзы и молят о пощаде, а иные, не стесняясь в средствах, лгут на пропалую, пытаясь изо всех сил замутить воду. Рыбки в ней уже не словить, но в поднятой мути может случиться всякое. Поэтому настала пора прояснить ситуацию.

Выступление Аллы Латыниной на страницах "ЛГ" - статья "Кажется это рэкет" (18.05.94), круглый стол в "ЛГ" (6.07.94), собранный всё той же неутоминой Латыниной, статья Ольги Тимофеевой "Книжный вздор" в "Общей газете" (29.07. - 4.08.94) (автор, надо заметить, действительно пишут "полный вздор", даже название романа Андрея Битова переврано) и другие публикации преследуют очевидную цель: дезавуировать, хотя бы отчасти, те обвинения, которые прозвучали в моих статьях. И если не отмыться до бела - это и невозможно, - то попытаться, по крайней мере, притупить остроту своей вины в дискредитации уважаемой литературной премии.

В том, чтобы этого не случилось, заинтересованы все, кого русская литература действительно волнует, то есть, в первую очередь, читатели и писатели. Иначе будет плохо, то есть всё останется, как есть.

В своём мнении о российском Букере я не одинок. В "Общей газете" (26.08. - 1.09.94) опубликовано интервью Фридриха Горенштейна "Это тяжёлая работа: читать", в котором писатель так характерезует Букер-91:

"Это же мошенничество, а не премия. Там ведь и борьбы-то никакой не было. Только люди, которые проталкивают свои книги. И дали они премию тому, кто им не угрожает. То вторая моя - после "Метрополя" - ошибка. Не надо было принимать в этом участие."

Слово "мошенничество" подразумевает и существование мошенников, мошенничество осуществивших.

Возглавляла Букер-91 Алла Латынина. Премию получил Марк Хиритонов. Его активнейшими лоббистами были Андрей Немзер и Александр Архангельский. Мне не хочется, чтобы их имена оставались сегодня в тени, поскольку, если так произойдёт, завтра Немзер и Архангельский смогут возглавить Букер-95 или, что вернее, - свернуть ему шею.

Уверенность в безнаказанности, и только она, подвигла Латынину на подвиги в нынешнем году - о них "НГ" достаточно писала. Но вот в августе (11.08.94) в передаче радиостанции "Свобода" прозвучали два интервью. Одно Натальи Перовой, другое - Владимира Войновича, членов жюри Букера-94. Войнович крайне резко высказался о литературном уровне большинства произведений этого года (что справедливо и для года нынешнего, и прошлого, и позапрошлого). Перова же отозвалась о Букере, как о междусобойчике, и употребила словосочетание - "семейное дело". Именно так называлась публикация в "НГ", посвящённая проталкиванию в букеровские соискатели сочинения Леонида Латынина (приходящегося Алле Латыниной не только однофамильцем, но и законным супругом - единственный элемент законного в этой истории).

Судя по всему, Британскому совету пришлось повнимательнее посмотреть на своих российских партнёров, а тем, в свою очередь, пришлось признаться в особо выдающихся провинностях и "списать с корабля" наиболее проштрафившихся.

Хотелось бы верить, что в дальнейшем британцы будут бдительно надзирать за делами своих российских поверенных, потому что с ними по-другому нельзя: чуть что - и без калош.

ИНТЕРСКАЗОЧКА

Сергей Юрьенен. Желание быть испанцем. Роман. "Согласие", 1993, №№7, 8-12.

Он: Александр, подпольный гений, вечный студент МГУ, советская дворняжка.
Она: Инес, дочь известного испанского коммуниста, выполняя повеление брутального подпольщика - папа, приехала учиться в USSR. Вообще-то она парижанка.
Он: великолепный любовник.
Она: безумно сексуальна.
У него: кариес и периодическая депрессия.
У неё: чемоданы с этикетками Air France, французское бельё, духи и даже (!) дезодаранты!
Он: восхищён, покорён, влюблён.
Она: взаимно.
Он мечтает: о свободе, то есть о фрнцузских духах, белье, чуингаме, круассанах с маслом и чёрном кофе, который можно неторопливо прихлёбывать, сидя в кафе на воздухе, где-нибудь в близи Елисейских Полей.
Он мечтает ещё: об Инес, поскольку она для него - круассаны с маслом, чуингам, Елисейские Поля и Пигаль.
Она мечтает: дать ему всё это. (И: даёт, даёт ...)

Он говорит: "папиросы "Соевер", - имея в виду свой кариес и депрессии, и неустроенность, и отсутствие московской прописки, и всевидящий глаз, и всеслышащие уши; и "Голуаз", и "Житан", и "Кент", и "Кэмел", без которых он, как цивилизованный человек, не может жить. Он имеет в виду папиросы "Север" - их порой тоже не хватает, а это делает жизнь совершенно, окончательно невыносимой, несмотря на то, что хуже, казалось бы, некуда.

Она говорит: "Милый", давая понять - я хочу тебя, я люблю тебя и понимаю.

Оба: не любят the USSR.

Они: уезжают туда, где Елисейские Поля и круассаны. Туда, где чернорабочий чувствует себя, как король. Туда, где есть пиво какое захочешь - и в зелёных банках, и в красных, и с раками, и без ...

К слову сказать: Он - писатель, что, впрочем, следует само собой и не нуждается в пояснениях. Его ждут слава, деньги, счастье, но он не спешит всё это подобрать, потому что оно никуда не денется, а предвкушение лучше обладания.

Строгий Лев Аннинский, решительно перечеркнув всю современную литературу (я столько раз цитировал его интервью из "Вечёрки", что имею право разок обойтись без него), отказав ей в актуальности, написал пространное предисловие к книге Юрьенена, изданной "Третьей волной" в серии "Библиотека русской прозы". Книга называется "Избранное, или Вольный стрелок". И здесь у Аннинского неожиданно нашлись для современного прозаика лестные, и очень лестные, и очень-очень лестные слова:

"Писательский почерк. Он у Юрьенена уверенный и яркий"; "Чем интересен Юрьенен? Анатомированием психологического типа"; "Юрьенен, определивший таким образом свой стиль, конечно же - осознанный ученик Набокова". И т.д. И т.п. И в т.р. (и в таком роде).

Проза Юрьенена занимательна. Хорошая беллетристика. Но психологизм?! Но Набоков?! Явный перебор. Двадцать два.

Наверное Льву Аннинскому был голос. Поверх барьеров.

Думаю ещё, что Юрьенен может оказаться в составе финальной шестёрки. Как я пришёл к такому умозаключению? Простой логикой. Простой.

НА ДВУХ СТУЛЬЯХ

Дина Рубина. Во Вратах Твоих. Повесть. "Новый мир", 1993, №5.

Самоутверждение - неотъемлимая часть любой работы, и особенно работы творческой. Неприятно получается, когда самоутверждение преобладает над творчеством, когда оно, сделавшись самоцелью, вытесняет всё остальное - само творчество. Можно понять, представить, как, оказавшись в эмиграции, в чужой стране, страдает человек, вдруг почувствовавший свою невостребованность - принципиальную невостребованность; как этот человек взбадривает себя воспоминаниями: в России я был инженером (директором, зав. базой). Или - в России я был писателем. Интеллигентом. У меня был круг уважаемых знакомых. Шерстяной волосатый свитер. Портрет старика Хема на стене. Гости по праздникам. У меня было, и его-то уж никому не отнять, - спасительное, незаменимое, козырное - чувство юмора!

И чужую жизнь - жизнь, которая отталкивает, не принимает, и не примет никогда - теперь самое время рассмотреть свысока. Со столешницы письменного стола. С вершин остроумия. С точки зрения своей прежней жизни в России. Так можно написать целую повесть, в ней всё удручающее предстанет не столь уж серьёзным. Можно утешаться, потешаясь.

Психотерапевтическое-ауто-психотерапевтическое задание повести просвечивает сквозь каждую строку. Дина Рубина, эмигрировав в Израиль, утешатся тем, что она - русский писатель.

Героиня повести служит в издательской фирме ТИМАК. На работу её пристроил смешной неудачник-акоголик; её начальник - тоже смешной неудачник; основал фирму смешной аферист; по улицам Иерусалима (где происходит действие) ходят смешные эмигранты, большей частью неудачники, и смешные аборигены; смешные нищие просят милостыню - очень смешно и остроумно они это делают; смешные грубияны смешно грубят, а героиня грустная бесконечно, бесконечно милая насмешница подсмеивается над окружающим.

Чуть снисходительно, чуть старомодно, в духе московского трёпа, в лучших традициях "Юности" 60-х.

"Во Вратах Твоих" - не повесть об Израиле, не эмигрантская тоска. Не проза вообще. Ирония как самоцель сложилась в соответствующий результат - в вымеченную, а от этого совсем необаятельную, авторскую полуулыбку-полугримасу. Автор выполняет совет лечащего врача: улыбнитесь утром перед зеркалом, и увидите - вам станет веселее. Может, так оно и есть, и, в конце концов, дело каждого - что он пишет и зачем. И дело "Нового Мира", что он печатает. Хотя представленные разом, одной подборкой, сочинения Дины Рубиной и Игоря Губермана очень уж напоминают резервацию. Гетто. Впрочем, у журнала публикующего опусы Оганова, есть причины печатать авторов из Израиля. Коричневое приходится отмывать.

Если жюри такой потребности не испытывает, данная повесть в финал не попадёт.

ВОДА - 100%

Валерий Володин. Паша Залепухин - друг ангелов. Поэма стихий. "Волга", 1993, №№10-12.

Зачем Володин написал такой большой роман, что не пройти и не проехать? Пересказать его можно в трёх, четырёх фразах без риска нанести сочинению ущерб. Терять, кроме воды, ему нечего, а содержание воды в нём - все полные, круглые 100%.

Лужа какая-то, а не роман.

Герой приехал в Москву покупать-продавать аквариумных рыбок, был опоён негодяем на вокзале, очнулся без средств, скитался, вернулся. Всё, что сверх того, - три вставные новеллы; абзацы, абзацы, абзацы отступлений; ангелы; облака - вода, вода, реки, озёра, моря, окияны. Как умудрился автор налить её в таком колличестве? Просто. Кто мешает, начав прямо сейчас, здесь, тут, затеять разговор: о шиле и мыле, о том, стоит ли шило мыла и где лучше провести обмен или же куплю-продажу. Вероятен ли обман во время купли-продажи, до, после? Какие сорта мыла бывают? - "Земляничное", "Хвойное", "Банное" - их выпускает(-ала) отечественная промышленность.

А ещё! Чуть не забыл! "Хозяйственное"!

Слово за слово и набирается много слов. От них можно угореть - как угарный газ, они не обладают ни запахом, ни цветом, но душат безотказно.

Поэма стихий, не скрываясь, льнёт к поэме "Москва-Петушки":

"Паша, не дрейф, оно ведб и нам способней, и странника уважим! а выпей, выпей, голубчик, мы небось с тобою! развесились, хозяин наш и кормилец, а мы нешто не поддержим тебя, артельно-то, компанейски-то?! Вот чего и вот - как они плескались - как-то в старорусском сказачном стиле. Иль это уже предчувствие хмеля прокатилось по членам, настигло слуховые органы и искажало сказачно слух?".

Но в поэме Ерофеева отступления такого рода были обязательны. Его герой, пытаясь достичь Красной площади, шёл к своей судьбе. Известно, к какой. И каждая задержка в пути - отсрочка, и она дорога и читателю, и автору, и герою; отсрочка того, что не отступит, что неотвратимо.

Ерофеев знает про своего героя всё до конца, до последнего слова, и каждое слово в его поэме последнее, то есть дорогое, то есть самое сладкое (горькое), то есть самое-самое.

Володин, прельстившись речевым орнаментом, не сумел, не захотел ("не сумел" здесь неотличимо от "не захотел") судьбы для своего героя. Можно понять. У всякого есть право выбора. И право от выбора уклониться. Но тогда все слова - вода, небеса, - вата, ангелы - папье-маше. А энтузиазм сочинителя - отработанный пар из холодных ушей.

Если жюри и впрямь будет следовать прежде тайному, а ныне, очевидно, явному принципу: худшей книге - 10 тысяч, то Володина можно поздравлять, не откладывая.

ПРОФ. ВРЕДНОСТЬ

Ольга Новикова. Женский роман. Из-во "Книжный сад". Москва, 1993.

Говорят, каждый человек способен написать книгу. Ничего, кроме избыточного оптимизма цветущей гуманистической поры, за этим высказыванием, увы, не стоит. Теперь, когда цветы той поры отцвели, опали и загнивают, видно, что книгу способен написать не всякий.

Автор "Женского романа", судя по всему, вложила в своё сочинение большую долю автобиографизма: МГУ, служба в редакции, месткомовские сплетни, изгибы профсоюзной линии, тоскливые ухажёры, "чувство" к какому-то номенклатурному поэту, и ещё раз раз "чувство", на сей раз к критику подающему надежды (и на брак, и на успехи в критической работе).

Действие романа разворачивается исключительно благодаря глаголам: вышел, вошёл, дал, взял, ждала. Глубоко несчастные члены предложения - сказуемые (выраженные6 как водится, глаголами) - рады бы подать в отставку, сбежать куда подальше. Но автор повязала их по рукам и ногам, зашурупила, свинтила. Механически изнасиловала так, как, кроме профессионального редактора, не сумеет никто.

От тяжёлой писательской (редакторской) руки пострадали не только сказуемые, но и другие члены (предложения):

"С этим окрыляющим пожеланием Женя вернулся домой. Лишённая даже такого облегчения, которое приходит после окончания неприятного дела".

"Облегчение после окончания" и подобные пассажи - и есть роман, претендующий на звание лучшего.

Что ж, бывает.
Tags: Независимая газета
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments