obgyn (obgyn) wrote,
obgyn
obgyn

Операция "Наследник". Евтушенко

***

Недавно в американских газетах написали о старике, у которого умерла жена; с горя он стал уходить из дома, проводил весь день на улице, час за часом увеличивал время прогулок, и возвращался в квартиру только чтобы переночевать. История происходила в Манхэттене, Нью-Йорк, и её описание заканчивалась хэппиэндом в местном вкусе - в возрасте 92 лет, разработавший мощную мускулатуру ног, вдовец принял участие в городском марафоне.

Посмотрите, дескать, как у него в жизни все хорошо, в итоге, получилось.

Подлинный смысл живой трагедии слили в угоду мелкой коньюнктуре "актуального" события:


DSC00431


- Пятьдесят строк к Марафону в номер.

Пятьдесят строк написаны. Факт - предан гласности. Его смысл в интерпретации массмедиа бесконечно далек от подлинного, изначального смысла.



- Старику, ха-ха-ха, в 92, впору молодой бабой обзаводиться, ха-ха-ха, детей рожать, ха-ха-ха! Убитый горем вдовец, ха-ха-ха, в марафоне пробежал, стиральную машину выиграл, ха-ха-ха!

Да нет же, вы послушайте, вслушайтесь!

Cделано было буквально следующее - ушёл вслед за женой.

Не мог он, по религиозным соображениям, скорее всего, выброситься в окно.

Набожный человек совершил символическое самоубийство.

Потом случилось чудо - к нему вернулась, а точнее сказать, - ему была возвращена жизнь, и подарена необыкновенная сила. Кроме чуда, объяснения случившемуся нет. И быть не может. Никто не бегает марафон в девяносто два года!

Не бывает такого.

Смыслы искажаются массмедиа под влиянием нескольких причин. Наименее веская, - это прямой политический заказ; промежуточная - коньюнктура самой работы: - надо в номер к пушкинскому юбилею все равно что и все равно как; самая серьёзная причина смысловых искажений вызвана именно природой СМИ, ориентацией на массы.

Чтобы всех устроило


Заведомо заданный средний уровень истребляет исключительное с радикальностью пожара, накинувшегося на сухую траву - до выжженой земли.

Специальный момент "поэзии" Евгения Евтушенко заключается в том, что Евтушенко спрямил сложное поэтическое, выразив его в журналистском духе. Поэзия в целом, поэтика, в частности, редуцировались до предельной простоты. Неточная рифма совсем распоясалась, потеряла штаны и остатки стыда, дошла до состояния графоманской. Магическое рационализировалось. Неоднозначное сошло к расхожему, такому, которое приняли с раскрытыми объятиями, жаркими поцелуями и крепким рукопожатием женщины - крановщицы и врачи, мужчины - грузчики и инженеры, зубные техники - обоих полов, все люди доброй воли …

Cам перечень потенциальной аудитории Евтушенко стремится уйти в демографический справочник, или в справочник существующих профессий, склоняется к жизнерадостной демонстрации возможностей - быть и жить; оба слова с восклицательный знаком - "быть!", "жить!"; после чего уже ни того, ни другого не хочется даже за большие деньги, становится смертельно скучно и неинтересно, потому что смысл "быть" у Евтушенко исчерпывается физическим появлением на свет из органов промежности, а "жить" - означает получить профессию и трудиться на радость людям.

Убогая метафизика Евтушенко, в которой безграничное всегда сводится к примитивному ограниченному, заставляет возненавидеть простые, ясные и хорошие по своей сути вещи.

Худшее из того что проделал Евгений Евтушенко, он проделал с самим собой. Опростил свою собственную сложность и выхолостил незаурядность. Просто оскопил себя.

Худшее, что он сделал с поэзией, - участвовал в ее растлении.

Скопец-растлитель - это и есть роль, которую Евтушенко сыграл в русской культуре и изящной словесности.

Как?

А вот так:

Работая локтями, мы бежали,-
кого-то люди били на базаре.
Как можно было это просмотреть!
Спеша на гвалт, мы прибавляли ходу,
зачерпывая валенками воду
и сопли забывали утереть.

И замерли. В сердчишках что-то сжалось,
когда мы увидали, как сужалось
кольцо тулупов, дох и капелюх,
как он стоял у овощного ряда,
вобравши в плечи голову от града
тычков, пинков, плевков и оплеух.

Вдруг справа кто-то в санки дал с оттяжкой.
Вдруг слева залепили в лоб ледяшкой.
Кровь появилась. И пошло всерьез.
Все вздыбились. Все скопом завизжали,
обрушившись дрекольем и вожжами,
железными штырями от колес.

Зря он хрипел им: "Братцы, что вы, братцы..." -
толпа сполна хотела рассчитаться,
толпа глухою стала, разъярясь.
Толпа на тех, кто плохо бил, роптала,
и нечто, с телом схожее, топтала
в снегу весеннем, превращенном в грязь.

Со вкусом били. С выдумкою. Сочно.
Я видел, как сноровисто и точно
лежачему под самый-самый дых,
извожены в грязи, в навозной жиже,
всё добавляли чьи-то сапожищи,
с засаленными ушками на них.

Их обладатель - парень с честной мордой
и честностью своею страшно гордый -
все бил да приговаривал: "Шалишь!..."
Бил с правотой уверенной, весомой,
и, взмокший, раскрасневшийся, веселый,
он крикнул мне: "Добавь и ты, малыш!"

Не помню, сколько их, галдевших, било.
Быть может, сто, быть может, больше было,
но я, мальчишка, плакал от стыда.
И если сотня, воя оголтело,
кого-то бьет,- пусть даже и за дело! -
сто первым я не буду никогда!



Яркое, подлинное по задаткам, абсолютно имморальное, свободное, с огромным, - с ядерным - потенциалом стихотворение, выражающее пресловутый соборный, народный тип сознания, трусливо, и поэтому неубедительно, переделано в соответствии со стандартами цивилизованного и городского.


Коллективное "мы" подмяло Евтушенко. То есть он увидел, услышал, записал исключительное, и дальше не знал, что ему с ним делать.

Ну ведь действительно - когда бъют в кровь - это хорошо или плохо?

С точки зрения стихии, описанной в стихотворении, это точно не плохо. Празднично, весело, - как пишет сам Евтушенко - сочно. Очевидно, что здесь нет ни обидчика, ни обиженного. Ни человеческого греха, ни вины. Дух, овладевший людьми, обратил свой гнев на провинившегося перед ним. Дионисийская мистерия на родных просторах. Роскошь, достойная поэта и поэзии.

Но чтобы правдиво выражать мощное явление коллективного бессознательного, поэт должем противопоставить ему не менее мощное - свое творческое "я". Художник, поэт, композитор - аранжировщик народного - никак не может уступать народу. В ином случае, он просто потеряет себя, а народ художника. Евтушенко струсил и отступил. Вместо того, чтобы проявить свои собственные мысли и чувства, отошел на подготовленные обкомом - нашим или заокеанским в данном случае не важно - позиции. Наскоро сочинил и приписал совершенно неуместную здесь мораль. Магию оформил в протокол. Фальшиво застыдился и ханжески раскаялся.

Не серчай, что я гулял с этой падлою.
Извини меня, товарищ Парамонова.

Cовестливый русский поэт отказался от бессовестной России.

У Евтушенко декларируется, что он не часть толпы, но ни малейшего намека ни на какое "я" в этом стихотворении нет. Оно выражает полную растворенность всего и всех; побитого совсем не жалко, и тех кто били - не видно. Они - вместе, они одно целое; просто пейзаж, чистая природа. Поэтому совершенно не убедительно, - насильственно притянуто - дидактическое заключение. Снег, тулупы, валенки, бъют, шум, юшка, скоро весна, снег потает, ручьи, навоз, надо лошадь запрягать, хозяйство; в этом контексте даже "мы" выглядит чрезмерным личным местоимением. Из стихотворения понятно как можно легко убить, но совершенно непонятно что отдельная жизнь чего-то стоит.

Автор уклоняется от народного, ему не по силам проявить и выразить личностное; сам поэт не является; мы не видим его и не слышим; безголосый и безликий Евтушенко проваливается в расхожее.

В куплеты.


Хорошую песню испортил, дурак.


______________
Tags: Операция "Наследник"
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments