obgyn (obgyn) wrote,
obgyn
obgyn

Уроборос ( о новой книге Андрея Урицкого )

_


BBFCBD16-670B-4F41-AE40-24072A7073A1.jpeg


_


Привет Андрей,

Это письмо по-поводу твоей книги.

Первый порыв, который я в связи с ней испытал, был самый наилучший. Я решил подойти к чтению и сочинению тебе письма с отзывом ответственно. То есть отложить и первое и второе до самых лучших времён. То есть, до таких времён - когда появится неомрачённый заботами досуг, ясные мысли, свежее чувство и кипучее вдохновение. В практическом смысле, это, конечно, означало, что книга останется непрочитанной и письмо не написанным. Но, как хорошо знакомый с самим собой человек, я себя на этой уловке немедленно изловил, схватил за руку и привёл к столу.

Я запретил себе лучшие намерения в отношении твоей книги. Только благодаря этому я её прочитал. Я запретил себе ответственный подход к выражению мнения о книге. Поэтому я сумел написать письмо, которое ты сейчас читаешь.

Собственно всякий раз, когда возникает необходимость в совершении непосредственной литературной работы, я пытаюсь открутиться от неё под разными предлогами. Начиная от усталости и общего нездоровья, заканчивая необходимостью подготовительных мероприятий. Сбора материалов, покупки важных книг, без которых никак не обойтись, чтения, конспектирования, обдумывания, рисунков в блокноте; хотя пишу я в компьютерной программе, как все люди, пять-шесть красивых блокнотов разложены у меня повсюду. Напишешь в каком-нибудь “ключевой’’ абзац, а потом пол дня тратишь, чтобы его найти.

Имея дело с самим собой в течении многих лет, я обучился все эти, мной самим создаваемые препятствия, преодолевать. Например, я точно знаю, что мне не надо - никогда! - затрудняться мыслью о первом предложении. Или, точнее, мыслью о том, с чего начать, как продолжить и чем закончить, Категорически противопоказано думать о композиции будущего сочинения, его форме, выборе слов. Вообще, ни о каком содержании, и ни о какой форме думать мне перед началом работы нельзя.

Мне противопоказано всё, что превращает моё стремление к работе в непреодолимую заботу о совершении этой работы.

Утрата черновика, придуманный и забытый образ, с неповторимой полнотой раскрывающий тему, и пр., пр., пр. - никак на реальном труде не сказываются. То же самое можно сказать об отсутствии “критически важных’’ материалов, без которых ничего не получится. Таких материалов не существует. Любую мысль можно выразить тысячью способов, а вместо одного источника обратиться к другому. Ничего уникального и незаменимого в творческом процессе нет, кроме одного единственного, действительно уникального элемента. Самого меня.

Я - уникален и незаменим для своего творчества.

Казалось бы, достаточно это усвоить, чтобы все препятствия исчезли без следа. Чтобы мнимости пали перед напором подлинности. Гений творческого труда разрешил бы все задачи и преобразил мир. В свете знания, красоты, и пр.

В реальности получается не совсем так, вернее, совсем не так.

В реальности личность, опирающаяся исключительно сама на себя, живущая в актуальной современности, вынуждена сталкиваться с современными проблемами, оформленными в психологические сложности.

Это очень понятно: изначально личность формируется в результате самоуглубления, соответственно, и все задачи она воспринимает само-углубленно. Берёт внутрь себе. Поглощает. Внутренне перерабатывает материал - рационально, иррационально, сознательно, бессознательно, эмоционально - в пользу своего дальнейшего самоуглубления. Поскольку именно в своем теперешнем, актуальном виде личность полагает себя высшей ценностью, то и вся работа, ей совершаемая, проводится в пользу прироста наличествующей ценности.

Слабости и промахи, равно как и сила с меткими попаданиями, зависит от того, насколько личности удаётся уладить свои собственные дела с самой собой.

В реальности, казалась бы, всемогущая личность вместо созидательного процесса растрачивает огромные силы на борьбу с самой собой.

Получается такой - уроборос.

Ты назвал свою книжку “Cтеарин”, мог бы назвать ‘’Уроборос”. Cлово красивое, и, мне кажется, точней выражает суть дела.

Стеарин истаивает от огня, разжижается, а потом снова твердеет, возвращается к себе. Ураборос пожирает себя в течении вечности, и в течении вечности остаётся самим собой, никуда не исчезая из вида, только внутренне переживая свою боль, исчезновение, смерть, воскрешение.

Никаких принципиальных формальных отличий твоих новых текстов от старых, вне зависимости от того, что ты внутренне испытываешь, я не заметил.

Свою предыдущую книжку ‘’И так далее” ты мне подарил, а её не потерял.

Я её прямо сейчас раскрыл.

Ефиму Лямпорту - из России с наилучшими чувствами - мои опусы 90-95 гг. Aвтор. M., 05.09.97

Так что для меня это скорее уроборос, чем стеарин. По-крайней мере, это слово крутилось во время чтения. Кроме того, уроборос созвучно твоей фамилии Урицкий, и вполне в духе твоей поэтики.

В отдалённой аллитерации слышен намёк на рифму.

И не то чтобы иллюзорную, а не состоявшуюся.

И не то чтобы не состоявшуюся, из-за полной невозможности, из-за принципиального отсутствия, а укатившую, как поезд от станции - чуть раньше, чем к нему успел подбежать пассажир. Он стоит, опоздавший, с пожитками на пустой платформе, по рельсам ещё проходит гул, и волнуются на столбах задетые провода.

Вместо реальной вещи - имеется свидетельство её пребывания/существовавания.

Об отсутствии различий, - чтобы не быть голословным.

Возьмём текст из последней книги:

Не буду.
Что не будете?
Думать не буду.
Как?
Так.
О чём думать не будете?
Ни о чём.
Когда?
Никогда.
А почему?
Да не хочу и не буду.
А может, всё-таки подумаете?
Нет. Не буду.
Не думаете ли вы …
Не думаю. Вредная привычка, знаете ли.
Знаю.
Знаете?
Знаю.
Знаете?
Знаю.
Знаете?
Знаю.
Знаете?
Знаю.
Ю.

Возьмём из предыдущей:

Занавес поднимается. На сцену выходят двое.

1-ый. Как жить?
2-ой. Жить как?
1-ый. Так.
2-ой. Как?
1-ый. Так как-то.
2-oй. Как-то так.
1-ый Как?
2-ой Так.

Уходят. Занавес опускается.

В первой книге собраны тексты с 90 по 95 годы, во второй - с 1996 по 2002.

Последовательно и непреклонно в течении двенадцати лет ты снимаешь со своей личной повестки сущностные вопросы. Ты их устраняешь, и ты от них отстраняешься.

Зона абсурда, в которую ты их отводишь, предложена обериутами и концептуалистами. Ты её осваиваешь, но далеко не всегда переживаешь. Скидываешь в готовую форму обременительные вопросы. Надо же их как-то культурно пристроить, чтобы не болтались.

Моя главная претензия к тебе (и, соответственно к твоим текстам) заключается в недостаточной проработке своего собственного.

У тебя есть полное право не думать/отрицать актуальность чего угодно - души, бога, личности, мышления, жизни, смерти, истории, географии, грамматики. Но в творческом отношении это будет по настоящему значительно, если ты сделаешь это как ты. То есть как Андрей Урицкий. А не как Всеволод Некрасов, Даниил Хармс или Лев Рубинштейн. Присутствие этих троих я заметил, и поэтому их имена здесь называю.

Я не призываю тебя к смене мировоззренческой позиции. Этого совсем не нужно. Не для чего, ни для чего. Ни для творчества, ни для спасения души.

Только подлинность определяет ценность.

Живое и выразительное у тебя есть. Многие вещи даны убедительно.

“Новая пьеса” - мне понравилась.

Занавес медленно поднимается. На пустой сцене стоят двое: cправа Фигура в белом, слева Фигура в чёрном. Они неподвижны.

Фигура в белом: Йаххм! Йаххм! Йаххм!
Фигура в чёрном: Унгам! Унгам! Унгам!
Фигура в белом: Йаххм! Йаххм! Йаххм!
Фигура в чёрном: Унгам! Унгам! Унцам!
Фигура в белом: Йаххм! Йаххм! Йаххм!
Фигура в чёрном: Унгам! Унгам! Унгам!
Фигура в белом: Йаххм! Йаххм! Йаххм!
Фигура в чёрном: Унгам! Унгам! Унгам!
Фигура в чёрном и Фигура в белом: ( хором) Мускардина!
Мускардина! Мускардина! Мускардина! Мускардина!

Занавес медленно опускается.

Мне эта вещь больше чем просто понравилась. Сильно помогла окончательно разрешить один старый вопрос.

Вопрос этот встал передо мной, или лучше сказать, был поставлен в Манхеттене, в госпитале на Верхнем Ист сайде, в самом центре масонства и плутократии, накануне Рождества, во время прохождения резидентуры. Я и ещё один интерн, египтянин мусульманского вероисповедания, на праздник дежурили. Оставлены были без Рождества. Мусульманин из-за этого не переживал, а я, как ты понимаешь, не переживал тоже. Собственно, я сознательно попросился дежурить на Рождество, с тем, чтобы Новой Год гарантированно встретить дома. На каждого из нас - на меня, и на египтянина - приходилось по полхирургического этажа; больных было много, мы заработались, а когда спохватились, оказалось, что столовая в госпитале уже закрыта, и поесть нам негде. Особой проблемы это не представляло. Там вокруг полно всяких мест, где можно купить кофе и еды. Погода была вопиющая - лил дождь, просто стеной стоял. Под ним мы домчались до ближайшего углового магазинчика, взяли каких-то немыслимых размеров сэндвичей - он с сыром и овощами, я - с салями, купили этот пресловутый, простигосподи, кофе. На обратном пути, в фойе госпиталя, нас накрыло волной посетителей. Пришли забрать домой на праздник родственников, которым состояние позволяло уйти. Ну, или навестить и поздравить тяжёло больных.

У всех зонты, с которых стекает вода. И народу - реальная толпа. Лифт забит до отказа. Мне одна тётка ручкой зонта в бедро въехала, стала извиняться. - Простите, доктор! А я ей типа: - Что вы, что вы. Ну и чтоб ситуацию разрядить, говорю: - А вот, интересно, Санта Клаус приходит с подарками в такую погоду? Ну и тут неожиданно весь лифт хором откликнулся: Конечно приходит! Какой может быть вопрос. Ну и я так приосанился в свете всеобщего одобрительного внимания. Правильный вопрос задал.

И тут, можно сказать, в апогее моего социального триумфа, на весь битком набитый лифт, в центре международного масонства и мировой клептократии, накануне Рождества, в момент, когда миссия любви к ближнему - вот она - свершается перед лицом - раздаётся отчётливый голос моего товарища по работе, египетского мусульманина: - А что, Ефим, ты в Бога-то веришь? На что я, продолжая чувствовать себя социально адекватным триумфатором, между ( и над ) неуклюжими посетителями с зонтиками, и чрезмерно ревностным мусульманином, даю ему, как мне показалось в тот момент, великолепный ответ, и главное, что при этом совершенно правдивый:

- Я в Санта Клауса верю.

На этом месте лифт остановился, мы вышли, и продолжали без свидетелей, на лестничной площадке.

- В Санта Клауса веришь?
- Верю.
- А в Бога?
- А вот в Бога нет.
- Значит, ты веришь в Санта Клауса!
- Да.
- А в Бога нет?
- Нет.

В шахте лифта скрипели шестеренки, но впечатление было, что у него в голове шарики заехали за ролики.

- В Санта Клауса верит, а в Бога не верит! В Санта Клауса он верит, а в Бога не верит.
А знаешь, что я тебе на это скажу, Ефим.

- А?
- You are fucked up! You are fucked up! И это самым серьёзнейшим образом! Тебе с этим надо что-то делать, что-то решать! Ты понимаешь, как это для тебя серьёзно!

Я тогда просто развёл руками в ответ. Что я мог ему ответить? Он держал пост в Рамадан, похудел до такой степени, что у него перстень сваливался с пальца. Однажды мы с ним вместе пошли в Музей Метрополитэн. Я его повёл в египетский отдел на первом этаже, думал, ему будет приятно. А он обзывал своих древних предков уродами и язычниками, не знавшими истинного бога.

Ну что мог сделать против этого столпа праведной магометанской веры я со своим Санта Клаусом, который, честно говоря, не был никаким Санта Клаусом, и не был даже Николаем Угодником, а был простым подвыпившим советским Дедом Морозом.

Что в этой ситуации, спрашивается, мог я поделать. Тем более, что он застал меня врасплох.

Cейчас я бы, конечно, не растерялся.

Я бы ответил ему точно так, как оно было, и как оно есть:

Я не верю в Иисуса Христа, Яхве и Аллаха. Я верю в советского Деда Мороза, который оставляет подарки под новогодней (а не Рождественской ) ёлкой. В подвыпившего и милого, со слегка подгулявшей, и тоже милой, внучкой Снегурочкой.

Господу Богу было угодно дать мне такую веру, и такое неверие. Именно такому мне он радуется, и именно такой я ему нужен.

В течении уже многих лет я разрабатываю и мысленно шлифую свой ответ.

Но твой ответ, Андрей, гораздо сильней и лучше моего:

Фигура в белом: Йаххм! Йаххм! Йаххм!
Фигура в чёрном: Унгам! Унгам! Унгам!
Фигура в чёрном и Фигура в белом: ( хором) Мускардина!
Мускардина! Мускардина! Мускардина! Мускардина!

Это восхитительный стих! И его одного достаточно, чтобы перекрыть подлинные и мнимые слабости твоей книги.

Ну ещё мне, кажется, что следовало бы издать бумажную версию, и прислать её мне с дарственной надписью.

Мускардина!

Ефим

_

DCE8B963-D39C-4A11-9D74-A23E1FF44DAA.jpeg

__

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments