obgyn (obgyn) wrote,
obgyn
obgyn

Ефим Лямпорт. Независимая газета, 01.12.95

БУКЕР-ЭКПРЕСС

Новые заметки о ежегодной премии

В ЧЁТВЁРТЫЙ РАЗ Букеровская премия присуждается в России. При том, что первые три попытки достойно разыграть её с треском провалились. Лауреаты Букера 92-, 93-, 94-го годов Марк Харитонов, Владимир Маканин, Булат Окуджава определённо не были авторами лучших романов трёх последних лет. В букеровские первачи вышли не подлинные писатели, а бывшие, или некудышные, или не писатели вовсе.

Жюри формировалось по принципу: ты меня уважаешь? Его набирали, пошарив среди знакомых, соучеников, сверстников. Среди тех, чья служебная и общественная активность попала на 60-ые годы, то есть среди пресловутых шестидесятников.

Откровенно пренебрегающие литературой номинаторский коллектив и жюри до нынешнего года выглядели большей частью комически, но от Букера-95 повеяла если не кладбищенским, то уж точно - тюремным холодком.

Четвёртый Букер возглавили: председатель - критик Станислав Рассадин; члены Фазиль Искандер, Александр Чудаков, Наталья Горбаневская (Париж), Анджей Дравич (Варшава).

Ещё пологода назад я безо всякого труда, и, думаю, что безошибочно назвал имя лауреата нынешнего Букера - Георгий Владимов. А в прошлом году - Булата Окуджаву. Как бы ни была мутна водица Букера, личность лауреата проступает из неё отчётливо. Никаких вопросов в связи с ним нет и быть не может. Единственный возникает в связи с описанными здесь обстоятельствами: найдётся ли в России такой писатель, который примет награду из рук подобного литературного жюри?

ЛАД АДА

Евгений Фёдоров. "Одиссея", роман "Новый мир", 1994, №5.

"За что мне такое?" - спрашивает человек, считая выпавшие на его долю беды незаслуженными. Особенно это касается того, кто попал в тюрьму, в лагерь; к тому же, если вся вина - увлечение философией да болтовня с приятелями. Герой Евгения Фёдорова, по его словам, собственным языком накрутил себе восемь лет. Побои, полуголодная жизнь, убийственная, непосильная работа - за что? - не понимает Женя Васяев.

Вместе с ним - в бараке, в столовой - совсем другие, нежели он, люди. Виновные несомненно. Один - лётчик, герой войны, ас. В Польше, уже после войны, спьяну застрелил человека. Другой - украинский националист - с двумя приятелями изнасиловал, а потом вся компания изрезала ножами, молоденькую, почти девчонку, русскую учительницу младших классов. Чевёртый - просто кого-то убил. Пятый - мерзок! мерзок! мерзок! Мерзок и отвратителен - за десять копеек на потеху, съедает живого таракана. За трояк - мышь. И Женечка Васяев - мучается неизвестно почему: студент химфака, любимый сын, философ, эрудит, умница.

Васяев был лагерю чужой, но постепенно - он думает потому, что к нему привыкли, - становится своим. На деле же, почувствовав вкус вины, Женя Васяев перестал видеть остальных чужими - выродками, монстрами. Попробовал - и причастился.

Наиболее отвратительные обитатели лагеря, например Колобок - это тот, который ел мышей и тараканов, сделались ему товарищами. Васяеву открылось простодушие, наивность, даже детсткость Колобка. Даже какой-то особенный, безо всякой рефлексии, стоицизм (пофигизм?).

Никто без вины в лагере не сидит - вот открытие, великое открытие, сделанное героем. Открытие это превосходит личный опыт, хотя и начинается с конкретного человека; расспространяясь по просторам СССР, оно обнимает всю страну - всю великую Россию. Это касается каждого, поскольку в нём смысл эпохи, которую условно можно называть 37-м годом.

Пора репрессий, страха, растерянности, если и имела собственое задание, то заключалось оно в прозрении заключеённого Жени Васяева: я - человек - виновен. Вообще и навсегда. Онтологически, изначально - виновен.

В лагере ждут амнистии, - оправдания подчистую. Ждут и связывают долгожданное с началом третьей мировой войны. Читают газеты. Умные головы уже выстроили сценарий: идёт драчка в Корее, Америка и Россия обязательно в неё ввяжутся, столкнутся, и начнётся, и заполыхает. Конец света. А спасутся только они - зэки, спасутся русские. Так как Россия - вся страна - получила опыт 37-го года. Уникальный опыт страдания, позволивший всякому мудрому в мыслях и чувствах осознать вину. Изначальную. Всечеловеческую.

Обычно, когда говорят об особой роли России, о её мессианском предназначении, подавить скепсис сложно, да и не нужно. Но случай Евгения Фёдорова - особый. Его роман написан по правде. Художественная правда и правда личного опыта слились неразделимо в плотный текст. События, лагерные рассказки, мат, стыд, бытовые несуразицы раскрываются в неожиданном порыве. Зек - Женя Васяев. исхудав до того, что у него стал просвечивать копчик, поднялся и воспарил выше данного ему - ума, юношеской экзальтации, выше мудрости прочитанных книжек, выше лагеря; выше! выше!

Он не заключённый и не вольняшка, он - сама свобода. Свобода, воплощённая в том, в ком ей и должно воплотиться, - в человеке.

Есть такой старый детский фильм "Айболит-66", а там - песенка: "Это очень хорошо, что сейчас нам плохо". Кому как, но для Жени Васяева "плохо" и впрямь оказалось очень хорошо.

Насчёт премии. Евгений Фёдоров, что общеизвестно, литературный оппонент Солженицына. Акции последнего сильно упали. Выдвижение Фёдорова в финал - способ продемонстрировать Великому Писателю Земли Русской, что цвет интеллигенции им не вполне доволен. Мало внимания. Мало улыбок. А в лагерях, между прочим, не только Великий Писатель сидел. Незаменимых нет - так-то. Пускай подумает.

ЧЕТВЁРТАЯ КОПИЯ

Олег Павлов. "Казённая сказка". "Новый мир", 1994, №7.

Да нет, не то чтобы Олег Павлов написал как-то особенно плохо. По сравнению с ведущими новомирскими графоманами, с Анатолием Кимом например, он и вовсе выглядит замечательным. В его "Казённой сказке" есть много удачных мест и интересных находок, вроде: "На платформе всего больше толпилось баб с грудями похожими на сундуки, в которые они залазили пятернёй и что-то там проверяли".

Как сказано? По-моему, отлично. Какой-нибудь Юрий Олеша был бы счастлив, изыскав подобное, и моментально записав бы в книжку согласно провозглашённому - ни дня без строчки! С этим у Павлова всё в порядке. есть хорошие строчки, абзацы, может быть, страницы. Нет собственно самостоятельного сочинения. Пафос сказки Салтыкова-Щедрина про мужика, накормившего двух генералов, покрывает сказку Олега Павлова с головой. Но это полбеды. Выстраивает человек поэтику, потревожил слегка классика во время работы - так на то она и работа. Публикация у Павлова, кажется, дебютная и для дебюта - ну, наверное, недурная. Правда, я, если бы не писал рецензию на финалистов премии Букера, до конца сочинение Павлова не дочитал бы ни за что. Слишком оно необязательно, чересчур благонамеренно, откровенно зависимо от традиции русского романа.

Готов допустить - допускаю, что земля вообще, а армия в частности держится на мужике, на Иване Денисовиче, на капитане Хаборове, на землепроходце Хабарове, на Афанасии Никитине. Что они завсегда поперёк этой зимли лягут. Что они её зубами, и руками, и животом, и трёхлинейкой инженера Мосина от кого угодно отстоят. И засеют, и вспашат. Что штабные, да тыловые, да особисты славу их геройства присвоят, а урожай себе заберут и съедят. Что скромный подвиг - самый дорогой. И что лишь память сердца благодарных потомков - если с потомками повезёт, конечно, - станет их единственной наградой, на которую наши герои вовсе не рассчитывали. Всем всё это известно. Поэтому читать в стодясятитысячный раз, как Олег Павлов, вдогонку лучшим представителям русской литературы, славит честного мужика, замаскировав его под капитана внутренних войск, вдруг на 25-м году службы ушибленного идеей выращивать картошку в степях под Карагандой для своей родной, охраняющей колючую проволоку вокруг лагерной зоны роты, просто неинтересно.

Заметьте, не тошно, как часто бывает, а неинтересно.

То, что капитан Хабаров трагически погибнет, видно любому, с 5-ой страницы искомого сочинения.

Традиция подмяла под себя способного Олега Павлова, связала, заткнула рот кляпом и высказывалась вместо него.

В редакциях существует правило - принимать от литераторов только первый экземпляр сочинения. Правило символическое: дескать, хотим иметь дело иключительно с оригинальными образцами. Копий не берём, ни в каком смысле. Хотя почему? Второй экземпляр на хорошей машинке, особенно если пробит сильной рукой, не хуже первого. Да и третий ничего ... Можно и четвёртый прочитать. Безо всякого удовольствия, но можно. Только зачем? Опубликованная в "Новом мире" "Казённая сказка" ничьего интереса к себе не вызвала. До всякой игры проигралась в пух и прах.

В число финалистов сочинение попало именно в силу своей неприметности. Жюри понадобилась отмазка: мы рады бы представить новые имена, вот искали, нашли какого-то Павлова, вроде грамотный, небесталанный, но ничего выдающегося, сами же видите.

Действительно, видим. Ну и что? Жуюри рассказывает очередную кузённую сказку, хроническую, букеровскую.

Тоже в своём роде - четвёртая копия.


ЛИТЕРАТУРНЫЙ ВЛАСОВЕЦ

Георгий Владимов. "Генерал и его армия", роман. "Знамя", 1994, №4,5.

Всё новое - хорошо забытое старое; настолько хорошо забытое, что, столкнувшись с ним, даже закадычные приятели не в силах припомнить: "Где же мы встречались? Когда?"

Неужели не узнаёте? Ведь расстались-то недавно! Только что! Вот-вот! Вспомнили?

- Не-а, - теряются, - не помним. Новый человек. Новая проза.

Страстно разаблачал фактические неточности "Генерала..." в газете "Книжное обозрение" Владимир Богомолов, предполагая, очевидно, что количество отдельно взятых (с поличным) ошибок позволит арестовать Генерала за недобросовестность. Политическую, этическую, гражданскую.

Указанные Богомоловым прямо исторические некорректности (научно-исторические) не столько говорили, сколько подразумевали остальное. Впрочем, как и поэтика сочинения Владимова, сработанная по принципу: фига в кармане, накося!

На первый взгляд история генерала Кобрисова - только собрание литературных банальностей, тиражирование военной прозы: кургузая поэтика, папье-маше - тут окопы, тут землянки, тут синий платочек; родина и солдаты (они страдали много, русские). Там - начальство, генералитет, Сталин (терпели ужасы нерусские, в гости ходят палачи к палачам).

Генерал - хороший, талантливый военный Кулибин - придумал план наступления - чтобы лишней крове не пролилось. Ни рюмки! Начальники генерала и коллеги план не принимают. Потому что они жестокие карьеристы и себялюбцы. Кобрисова отзывают в Москву - он едет, едет, едет, пока не получает в пути известие: его наградили. Дали звезду на грудь и звезду на погоны. Веселится и ликует весь народ. Фоном романа проходят тени сотрудников НКВД, навевая тревожное.

Казалось бы, что тут такого?

"Такое" заключено в двух-трёх мелких штрихах. Ну, например: идут по дороге уставшие после боёв солдаты. - Кто такие? - спрашивают мирные жители. - Это власовцы идут, 20-ая армия, героически отстоявшая Москву.

( - Чьи это поля? - Маркиза! Маркиза! Маркиза Карабаса!)

Точь-в-точь как в известной мультяшке "Кот в сапогах" реплики подставных материализуют несуществующий персонал.

Несколько подобных мелочей интроецируется на романный массив, пересоздавая Генерала Кобрисова - преображая в Генерала Власова. Кобрисов, конечно, не Власов, он - литературный власовец.

Владимов как бы реконструирует судьбу Власова, не перешедшего на сторону фашистов, а продолжающего служить в советской армии - отец солдатам, сын отечества и т.д. Но поскольку реальный Власов служил фашистам, возникает эффект реабилитации исторического Власова.

Был Власов преступником или не был - предоставим судить военным юристам. В чём же я себе не откажу, так это в удовольствии процитировать доброго приятеля генрала Власова доктора (в России уважают учёные степени) Йозефа Геббельса:

"В полдень у меня была обстоятельная беседа с генералом Власовым. Генерал Власов в высшей степени интеллигентный (выделено мной - Е.Л.) и энергичный русский военачальник; он произвёл на меня очень глубокое печатление ... Власов описывает обстановку в Москве, сложившуюся в результате угрозы окружения поздней весной 1940(*) года. Всё советское руководство уже тогда потеряло голову; лишь Сталин продолжал упорствовать, хотя и был уже сильно измотан ... По его словам (Власова - Е.Л.), Сталин правит в России, пользуясь диктаторскими полномочиями. Он пытается использовать в своих интересах евреев, а евреи пытаются использовать его в своих целях".

Одним словом, весёлый разговор. Приятно, когда интеллигентные люди друг друга находят.

Приём, использованный Владимовым, - классическая шестидесятническая фига в кармане, то есть: идеологически окрашенные мелкие детали, интроецированная на повествование, придают ему свой цвет. Марают.

Взять хотя бы заголовок романа "Генерал и его армия". Коннотируя со всем известным штампом - "армия генерала Власова", - он вяжет роман по рукам и ногам чётко заданной историко-идеологической ассоциацией.

Точно так же шестидесятники водили за нос советскую цензуру - к чему придраться? Теперь шестидесятники тем же манером обводят вокруг пальца "демократическую" критику. Фига, прикрытая фиговым листочком.

А премию Владимову обязательно дадут - поскольку люди в Букеровском жюри собрались интеллигентные.
Договорятся.

КОНЕЦ?
_________________________
(*) Так в тексте оригинала. - Прим. редактора из-ва "Русич", Смоленск. 1993. Йозеф Геббельс. Последние записи.
Tags: Независимая газета
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments