obgyn (obgyn) wrote,
obgyn
obgyn

Агеев был. Агеев пил. Агеев умер - 2

Некролог уверен в себе. Некролог - жанр. Мини-монография.

Даты рождения и смерти провоцируют на сюжет и гладкую завершённость - есть начало и есть конец. Климакс сюжета приходится, соответственно, на середину жизни. Готовое описание.

Пройдись с деталями по хронологическим контурам, - все детали под рукой, подложены самой жизнью; добавь пару эмоциональных шрихов, чтобы швы заподлицо - он родился в настоящей русской провинции, заставленной рябыми берёзами, перекатывающими свои кроны под мягким ветром средне-русской возвышенности, - и сразу можно переходить к далеко идущим выводам: характер его был подстать этой природе - мягкий и тревожный одновременно.

Потом детство и юность - мечтательность, нерешительность, трогательная заносчивость, она же застенчивая гордость. Кудри на ветру. Тут, разумеется, пошли и первые стихи.

Поэтичный, склонный к размышлениям, любознательнй идеалист выбрал филологический факультет университета. Язык и слово.

Дальше - переезд в Москву. Работа в журнале. Где-то там - кандидатская. Статьи.

Писал, болел, пил, умер.

Добавим, что покойник не кривил душой, был, если не добр, то вежлив, а если не всегда вежлив, то и несдержанность его была в общем-то достойной, и происходила, как отдача ружейного выстрела от взрыва пороха, от боевых принципов. Мог и взорваться. Иногда. Большей частью-то, покойник был мирный атом.

И - всё. Можно хоронить.

Живым останется почтительная неопределённость. Неясная грусть. Размытая, непонятно откуда свалившаяся, уважительность. Серьёзность.

А спрашивается - почему?

Но особенно никто придираться не станет. Последний момент. А потом - свалят в гроб, замылят мокрой землёй, и поспешно забудут. Тогда уже точно никто никогда не докопается. Кому вообще нужна эта эксгумация?

Правда заключается в том, что жизнь и смерть - не литература. Жизнь состоит из событий - фактов. Смерть - последний факт жизни. Справка об этом выдаётся, почти такая же как при рождении.

Смысл жизни - это то, что человек думает и чувствует о ней. Хочет найти. Это тоже не литература. Тем более, - не литературная студия. Некролог как уверененный в себе литературный жанр - порочная практика газет, развращающая и читателей и журналистов. Чтение за утренним чаем.

Любая жизнь, и любая смерть - совсем не обязательный повод для разговора о жизни и смерти. Бывает, что жил человек, потом умер - и нечего о нём сказать. Одни общие места. Не о чем подумать. Жизнь ему каким-то боковым ветром надуло, прожил сбоку, и умер на боку.

Вправду, - испустил дух. Дунул тихонько, и испустил. Вышло из него вон.

О такой жизни, и о такой смерти, если и говорить, то только в самых общих фразах. Ничего примечательного. Просто - ни-че-го.

Критик Агеев из "Знамени" умер. Я бы и не задумался в другое время. А тут - жара. Из дома не выйти. Предупреждение электронной почтой разослали:

at this time, the National Weather Service believes that the heat index will reach the 95 degree mark in New York City on Friday, Saturday and Sunday.

A то сидел бы я дома в Пятницу, Субботу, Воскресенье, размышляя о критике Агееве? Жди! В теннис бы рубился.

Короче, с погодой этому бедняге повезло.

Иваново. Детство. Юность.

Где-то, в какой-то своей автобиографии Агеев упомянул, что его отец - статистик по профессии говорил, что в те дни, когда Александр Агеев должен был родиться, в Иванове ждали появления на свет, то ли стотысячного, то ли миллионного, - точно не помню, давно читал, а демографических масштабов города Иванова себе не представляю - жителя. И впоследствии семья нередко развлекалась, представляя, что эти юбилейным новорожденным и был Александр Агеев.

Сама автобиографии была маленькой - на страничку, - и то, что Агеев в ней упомянул этот эпизод, само по себе значительно.

Родился человек, и, то ли его рождение событие, то ли - анекдот, то ли - вообще ничего. Неопределённость. Экзистенциальная неопределённость - вот что выразилось в этой истории. Личная мифология личной неопределённости.

- Да? или Нет?

Оба вопроса остаются без ответа. Вместо ответа - добродушные шуточки во время семейных застолий. Расхожие необязательности от чистого сердца:

- Главное чтобы человек был хороший, Сашка! Чтобы рос здоровым! Друзья чтоб любили! Выпьем за это! А стотысячный или не стотысячный - не бери в голову!

Выпивали, и закусывали хрустящей домашней капустой.

Три определивших жизнь момента:

1) Экзистенциальная неопределённость,
2) Смазывание, затирание этой неопределённости благоглупостями,
3) Водка - фактически гипнотик, - под которую притупляющие благоглупости внедрялись в сознание.

По этому сценарию и пошло, и поехало, и катилось до самого конца.
Значительная часть провинциальной, доброй интеллигенции так и живёт. Не по здравому смыслу - по расхожей, бездумной иннерции здравости, подкрепляемой:

- Пью за здоровье!

Зрелость.

Лет двадцать назад статьи Агеева как-то выделялись из общей массы. В них была видна способность к мышлению. Не направление мысли, не мысль - а формальная способность мыслить. Никаких самостоятельных вопросов Агеев не ставил, но общие темы, случалось, логически развивал. Интеллектально выстраивал. Позже, и это ушло. Пропало.

Самая простая мыслительная практика очень скоро приводит к обнажению противоречий. Каких? Зависит от точек приложения мысли. Агеев часто писал на общественные темы. Доводить своих мыслей до конца он не пожелал. Результат это робости сказался на стиле - он стал порывистым, рваным, эмоциональным. Само по себе это не плохо и не хорошо. Но в случае Агеева, - новый стиль был преднамеренной фальшивкой. Мыслительный пробел заполнялся бурчанием и ворчанием. На крик его не хватало. Нечленораздельность подменила экспрессивность. Банальности - содержание:

у молодёжи плохо с орфографией, неладно что-то в средней и высшей школе, давайте жить дружно, лучше быть, чем не быть, демократия должна быть подлинной властью народа.

Дальше безадресного "доколе?!" - его возмущение не шло. Мишенями полемик стали не люди, а цитаты, опровергаемые с помощью других цитат. Вся его писанина превратилась в небрежный безбрежный конспект. Казалось, что, когда наступает время сдачи материала, он просто отрезает от него очередной кусочек.

Авторские ремарки на полях конспекта сигнализировали об общей разочарованности и неудовлетворённости. Не более того.

Под конец, Агеев не только думать, но и писать больше не мог (или не хотел).

Карьера.

Большим писателям, т.е. настоящим писателям, т.е. подлинным художникам удаётся это волшебство, - описывая внешнюю жизнь, или достоверно размышляя, произвести на свет, не правду жизни, не её мудрость, а художественную правду. Особенно эффектно, когда эта художественная правда сохраняет и жизненное правдоподобие. Тогда в ней можно с наслаждением заблудиться. В "Человеке без свойств" Музиль пишет:

"В юности жизнь ешё лежала перед ними, как неистощимое утро, полное, куда ни взгляни, возможностей и пустоты."

Думаю, что когда Агеев принял предложение Сергея Чупринина пойти на работу в "Знамя", то именно это чувство юности - возможностей и пустоты - сыграло с ним дурную, в данном случае, шутку.

Казалось, перед ним неисчерпаемость и бесконечность. Времени, сил. Счастливая неопределённость. Концелярский редакционный стол, ежедневные иванова-и-чупринин, календарь и рабочее расписание превратили "бесконечность" в изнурительные рабочие часы, в изворотливую подёнщину. В чёрную работу.

Редакционная летучка. Животом на столе Чупринин: - Вот что, Саша, прочитал я твоё. Хорошо в целом. Но как насчёт требований момента? Понимаешь о чём речь?

Агеев не понимал. Никто бы не понял. Но кивал, и старался понять. Приобретая уклончивость, и страх умножавший уклончивость. Так продолжалось до тех пор пока ничего кроме уклончивости не осталось. Нет, осталось, раздражение на себя, и недовольство собой за эту уклончивать и страх. Он же не мог не понимать, что и на что он меняет. Мысли и смысл, и талант на муть говорильни и профанацию торчества. Уступает многозначительному шантужу.

Ради чего?

Поначалу из чувства благодарности и такта, как он его понимал. Хотел быть скромным, не выделяться, не сиять. Казалось, что и так многого рано достиг - переехал в Москву, служит в большой столичной редакции. Вошёл и элиту. Приобщился. - Молодой ишшшо! - непременно подбадривали его. Давая понять, что наступит время, когда подрастёт и непременно выскажется в полную силу. А когда подрос, то сиять уже и не мог. Перегорело.

Единственная статья, с которой Агеев выделился была опубликована в Литгазете больше 20 лет назад. Что-то критическое о литературоцентризме. После этого он перешёл в ранг подающих надежды. А потом, по молчаливому всеобщему согласию, - в способные, но несостоявшиеся.

Наушничество, сплетни, слежка, ревность, мелочная опека, двух-и трёх- смысленность фальшивых отношений, интриги, редакционный политесс - обычные дела обычной советской редакции - поймали его на крючок мнимого благожелательства и относительного комфорта. Из-за них он откладывал самое важное на потом.

Надули.

Когда понял, что надули, что обобрали в пух и прах, до нитки - запил посерьёзному. Это была уже не анестезия, не болеутоляющее, - тихое самоубийство. Без скандала. Чтобы всё как у людей. Скромно. Даже в чём-то достойно.

Прощались с ним, я читал, в церемониальном зале 57-ой больницы. Знаю эту больницу. Там вокруг тополя. Скверы. Детские площадки. Третья детская больница прямо через забор. Летом так всё растёт, что стен невидно.

Летом - жара. Хоронить надо быстро.

Ну и какой во всём этом смысл? Урок? Вывод?

Ещё один пропал ни за что по собственной слабости в угаре тщеславной говорильни?

Стоит ли ради такого смысла вообще напрягаться?

Ну кому это надо - жизнь такая и смерть? Пустое.

Разве что оттянется себе в удовольствие нескромный сочинитель, коротая за клавой вынужденный досуг в неожиданно выпавший свободный выходной.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 27 comments