obgyn (obgyn) wrote,
obgyn
obgyn

ЕФим Лямпорт. "Независимая газета", 31.07.93

10 ТЫСЯЧ ФУНТОВ ЛИХА
МЕРКАНТИЛЬНЫЕ ЗАМЕТКИ О ПРЕМИИ БУКЕРА

ВСЮ ИСТОРИЮ с обсуждением и с присуждением неожиданно пришедшей в Россию из
Британии премии, где бы ни заходила о ней речь, принято преподносить с
задорной шутливостью, впрочем, это вовсе не означает, что к ней несерьезно
относятся, как раз напротив - очень серьезно. И именно поэтому велико
желание стареющего литературного истеблишмента русской словесности показать
себя с наилучшей стороны. Перед лицом Британии и всей Европы - выглядеть
достойно!

Самое страшное для маститых: вдруг их заподозрят в корыстолюбии или в
некомпетентности (то есть разоблачат), вдруг увидят трясущиеся руки.
"Пригласят принять участие в номинации? А если нет?..." И капает мимо рюмок
валокардин.

Для того, чтобы скрыть эти более чем обоснованные опасения, вокруг премии
срежиссирована "непосредственная атмосфера", а букеровская программа
оформляется как игра. И дело не в том, что играть эти люди не умели никогда
(разве что под столом, между ног у высоких идеологических начальников, но
время прошло - забыли), и не умеют; всегда у них выходит или непристойная
драка, или непристойная скука. Вместо того, чтобы использовать премию как
повод для обсуждения эстетических тенденций, ее приспособили для
самоутверждения два десятка критиков.

Что из этого выходит, видно на примере миновавшей "букериады". Большей
профанации актуального, чем присуждение награды роману М. Харитонова,
нельзя было бы придумать, даже если взяться придумывать специально. Плохо
переваренные тенденции западноевропейского романа 50 - 60 годов,
сработанные Харитоновым в глубокомысленное, пухлое сочинение и способное
удручить самого терпеливого и снисходительного читателя, жюри, не сморгнув,
заявило лучшим романом года.

Беда Харитонова - плохой роман - при активном содействии жюри стала нашей
бедой, И если самая крупная сегодня (и по престижу, и в денежном выражении)
премия обладает каким-либо влиянием и весом, то все это оказалось брошенным
на удобрение пустоцветам. Случайная, взятая с периферии литературного
процесса, тупиковая, очевидно неинтересная книга теперь, в силу
приобретенного статуса, "представляет собой" отечественную словесность.

Если все еще непонятно, насколько большая неприятность произошла, поясню:
на конкурсе красоты, из года в год, королевой выбирают уродину, фотографии
во всех журналах. Церемония вручения награды на всех экранах. Ее лицо и
фигура становятся образцом. Каждая девушка стремится стать похожей... В
итоге - вырождение.

Награды, в том числе и литературные премии, - не только конфетка первому
ученику, но и во многом - орудие стимулирования. И если оно оказывается в
руках глупцов, негодяев или безукоризненно равнодушных людей, то эффект
может оказаться злокачественным. И, кажется, все к тому идет.

Решив поговорить о нескольких романах, выдвинутых на премию Букера, я
преследую несколько целей. Во-первых, использовать названные книги для
обсуждения существенных поворотов и ходов эстетики. Во-вторых, для
разговора о физиономии официальной критики. В-третьих, чтобы рассказать
читателям о том, какие причины влияют на формировние симпатий и антипатий
боссов российской литературы. Последнее - любопытно. Паханы отечественной
словесности живут с оглядкой друг на друга, на иностранных профессоров,
пытаясь всякий раз найти нужный тон в разговоре, статьях - при полном
отсутствии вкуса. Состроить подходящую мину в нужный момент для них так же
важно, как для взломщика - подобрать верную комбинацию цифр на шифровом
диске во время "бомбежки" сейфа. Если ошибка: зазвенит сигнал, приедет
полиция, и уже не прогуляешь в кабаке краденое.

Мне бы хотелось выстроить диспозицию вкуса и безвкусицы, узколобой
традиционности и художественности, профессиональной ангажированности и
эстетического свободомыслия.

Совмещая портреты "судей" с портретами "судимых" книг и высекая таким,
небезболезненным, трением искры, я надеюсь, что удастся прочитать несколько
строк из судьбы современной нам литературы.

Итак, голова Гоголя и другие официальные лица. (Анатолий Королев. "Голова
Гоголя". - "Знамя", 1992, N 7).

Литература способна освоить и беллетризировать что угодно. Особый соблазн в
этом смысле представляют собой штампы. Речь идет о штампах самых разных по
происхождению: филологических, культурологических, психологических и,
разумеется, идеологических. Взорванные, изобретательно перемонтированные,
они дают яркие художественные эффекты.

Советская идеология и советское сознание оставили после себя достаточно
"добра", и литература, преимущественно новая, плодотворно поработала на
этом поле, сняв с него уже не один урожай.

Но литературе демонтажа предшествовала (почти и позабылось) литература
Большого Советского Строительства. Романы Н. Островского, М. Горького, А.
Фадеева, В. Каверина были тем самым бетонным зданием, которое теперь можно
весело разобрать на части.

Человек, рожден для счастья
Если враг не сдается вдруг
Миру, в меру, мира
Мама мыла мылом МУРу
Слава - сын КПСС
Спартак - чемпион Рима

- и не успели разобраться, вернее, только-только разобрались с Ужом -
Соколом - Буревестником - Как Закалялась Сталь, как вдруг выяснилось, что
выпечены новые идеологические кирпичи и из них вовсю складывается:

Сталин + Гитлер = любовь

Булгаков = Мандельштам = Пастернак = Гений

Робеспьер = Ленин = Сталин = Убийцы

Демократия лучше тоталитаризма

Капитализм есть гуманизм

Солж и Сахаров = самые лучшие чуваки и т. д.

Повесть А. Королева "Голова Гоголя" серьезно и добросовестно осваивает
новый миф, в историческом, моральном и иных всевозможных аспектах.
Несложные уравнения, к которым я свел либеральные клише, прописаны в
художественную прозу. Само по себе это ни о чем не говорит. Повторю:
литература может вполне освоить что угодно, если талантливо, если повезет.

А. Королеву не повезло. Слишком отчетливое, подавляющее влияние на его
прозу оказал известный роман-фельетон М. А. Булгакова "Мастер и Маргарита".

Воланд Булгакова, действующий здесь под псевдонимами Никто и Вольф Мессинг,
путешествует по эпохам. Беседует с комиссаром, потревожившим могилу Гоголя,
Робеспьером, Дантоном, И. В. Сталиным, совершает экскурсии по местам
злодейств.

Для красного словца сочинитель "Головы" подступился было к Н. В. Гоголю с
претензиями: зачем, дескать, он сгубил душу за ради писательского
тщеславия. И попытался провести параллели с вышепоименованными политиками.
Мол, и они писали кровавыми буквами Книгу Истории - кровавые художники,
убийцы моделей. Но тему эту, пусть и не слишком оригинальную, А. Королев не
вытянул, сбившись на заведомо известное из газет: про Гитлера, Сталина,
Гоголя.

О последнем он прочитал у Набокова, о двух предыдущих - у Фромма и изложил
прочитанное в форме журналистской версии. Назвал - повесть.

В итоге получился свод перестроечных алгоритмов сочинительства, собрание
"правил" интеллектуального и художественного этикета. Книга, достойная
внимания как литературное удостоверение времени. Книга - пропуск. Книга -
партбилет.

Команда номинаторов с удовольствием вручила бы премию Королеву.
Единственное, что может их остановить, - объем. Для идеологического кирпича
в ней мало страниц. А так, по прочим меркам, она должна прийтись жюри
впору.

Искусство вычитания. (Леонид Гиршович. "Обмененные головы". Ассоциация
"Новая литература", 1992).

"Но слишком ясно я понимал: в наш век не пройти правым путем и
смиренномудрому; искусству же и вовсе не бывать без попущения диавола, без
адова огня над котлом. Поистине, в том, что искусство завязло, отяжелело и
само глумится над собой, что все стало так непосильно и горемычный человек
не знает, куда ж ему податься, в том, други и братья, виною время". Роман
Леонида Гиршовича порожден во многом, если не полностью, этими словами
Адриана Леверкюна - героя романа Томаса Манна "Доктор Фаустус". Судьба
Художника, судьба Искусства изложена в детективном сюжете.

Главный герой и повествователь - Иосиф Готлиб. Он музыкант, неудавшийся
писатель, эмигрирует в Израиль из России, затем переезжает в Германию,
служит в консерватории и по стечению обстоятельств находит автограф своего
деда, считавшегося расстрелянным немцами. Готлиб ведет рассказ и
расследование судьбы деда и друга деда - великого немецкого композитора
Готлиба Кунце. Говоря о Готлибе Кунце, Гиршович явно пишет "продолжение"
жизни Адриана Леверкюна: немецкий композитор, "живой Вагнер Райха", легенда
модерна...

Интрига романа (ее внешняя сторона) - выяснение подробностей жизни и смерти
двух друзей - Иосифа Готлиба-старшего (деда) и Готлиба Кунце. По существу
же роман посвящен объяснению и исследованию природы и самой возможности
современного Искусства.

Исследовательская одержимость писателя на деле чаще всего оборачивается
психологической прозой. Вообще психологическую прозу из-за передержек,
чрезмерных нажимов - судьба ведет сначала к сдиранию всех и всяческих
масок, а после остается только удивляться обнаружившемуся вдруг зиянию. Так
если бы, стирая рисунок с бумаги и предполагая добраться таким образом до
основы, вместо последнего откровения провалиться в дырку. Нигилизм - всего
лишь результат любознательной рефлексии.

В свете сказанного опыт Гиршовича необычен. Классический немецкий модерн
Томаса Манна, Бог Израиля, осколки Великой Германии, обаяние бедной Польши,
"воспоминания" о России, Португалия авантюриста Круля и цинизм
наисовременнейшего розлива - сплавляются в ткань книги. Убогое,
несущественное Современное (точка зрения персонажа) достойно лишь
снисходительного созерцания с высот Искусства и Прошлого.

Роман Гиршовича - опыт Искусства в ситуации, невозможной для Искусства.

Если: бы начальником был я, Гиршович мог бы считать, что тысяч 10 фунтов
стерлингов у него в кармане, и планировать предстоящие расходы. Учитывая
состав жюри... Б. Окуджава - ему просто не до чтения - старый, больной
человек. Да и в лучшие времена - не читатель, не писатель - бард, одним
словом.. В. В. Иванов - великолепно образован, но оторван полностью от
живой литературы. Какие-то надежды я связываю с Генисом, хотя не ясно, что
он представляет собой без Вайля. Чего ожидать от М. Слоним - неизвестно.
Ну, а британский профессор - он, скорее всего, будет лишь следить за
порядком - чтобы не сорили, и в таком роде. Нет шансов у книги Гиршовича, а
жаль.

Всего лишь проза. (Олег Ермаков. "Знак зверя". "Знамя", 1992, N 6,7).

Олег Ермаков написал роман про войну в Афганистане. Два военных года,
пережитые призывником Черепахой. Яркие звезды азиатского неба, беспредел
дедовщины, первая кровь сливаются в морок, приправленный ароматом анаши,
грезами о штатском бескровном покое.

"Знак зверя", по замыслу автора, объясняет войну как дьявольское
наваждение. Оно ломает обычных парней, превращает их в исчадия ада.
Солдаты, офицеры, медицинская сестра, капитан-военврач, машинистка - кто в
большей, кто в меньшей степени теряют человеческий облик, и вот они уже
садисты, жертвы, полковые бляди, полусумасшедшие...

Сама по себе тема войны, интерпретируемая как испытание, не нова, что же
касается конкретного исполнения - в романе много ярких удачных мест, вполне
убедительно написанных, и столь же много провалов. Под провалами я имею в
виду натужную попытку введения библейских мотивов и целый ряд явно
неудавшихся описаний сцен, персонажей, из которых очевидна лишь усталость
автора и нетренированность, сбивающаяся на ходульные клише военной прозы.

Но все же не эти мелочи я считаю главными недостатками романа. Солдат воюет
на земле, но писатель обязан от земли оторваться, писатель должен делать
искусство. В романе Ермакова искусства нет. Оно оказалось раздавленным
прозой. Пейзажи, психология, нервные болезни, обкурка анашой в крайнем
случае занимательны, или жестоко сентиментальны, или красивы. При этом
описания не выходят за рамки описаний, психологизм - за пределы
психологизма, мораль - не больше чем мораль. Проза не становится
искусством. Автор поглощен словами, выделыванием слов, фактурой, мелочными
увязками. В них он путается, сбивается. Выбираться из собственного романа -
главное дело Ермакова. Мне по-читательски все это не слишком интересно. Для
чтения слов существуют в конце концов газеты.

Жюри запросто может присудить Букера Ермакову. "Все мы в долгу перед этими
ребятами", - скажет арбатский дворянин, поправляя пыльный комиссарский
шлем. А Генис сочтет бестактным спорить. В. Иванов согласно кивнет и
скорбно сдвинет брови. А британский профессор подумает, что все-таки
русские странные люди - три англо-афганских войны: первая (1838 - 1842),
вторая (1878 - 1882) и третья (1919) - не вызвали чувства вины у Британии
ни за кровь англичан, ни за кровь афганцев, и читали тогда все больше Джейн
Остин. Ну да ладно, пускай дают Ермакову.

(Продолжение следует.)
Tags: Независимая газета
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments