obgyn (obgyn) wrote,
obgyn
obgyn

Ефим Лямпорт. "Независимая газета", 12.8.1993

10 000 ФУНТОВ ЛИХА
Гигиенические заметки о премии Букера

ДА! БРАНИТЬСЯ нехорошо. И убивать нехорошо. И красть тоже последнее дело. И
скандалить. Ну а если убивать на войне? Или защищая женщину от насильника,
скажем? А если красть, чтобы спастись от голодной смерти? А скандалить:
держи вора! - когда он нагло шмонает в карманах у слепого?

В одном из июльских номеров "Независимой газеты" я прочитал интервью с
литературным мэтром и председателем Российского отделения ПЕН-клуба Андреем
Битовым. Отвечая на вопрос - что за люди состоят членами клуба? - он черным
по белому ответил: "все это люди более или менее порядочные". Так и сказал:
"более или менее".

Браниться нехорошо, но если "главный" российский писатель считает своих
друзей "более или менее", - то я нахожу необходимым напоминать и
напоминать: держите ухо востро, двери на запоре, имея дело с членами ПЕНа;
ведь если не убьют (Битов там же заверяет, что убийц в клуб все-таки не
принимают), надуть или обокрасть могут за милую душу.

Вот и писатель Битов, и многие, многие другие творческие работники - то и
дело считают просто необходимым, поступком чести считают, что ли? -
обманывать своих доверчивых читателей. И если бы я не знал, не читал, не
держал бы в руках, не покупал бы в магазинах книг Андрея Битова, которые
издавались и переиздавались, то вдруг бы взял и поверил словам писателя о
том, что все годы советской власти он прожил в глубокой дырке андерграунда.

Те, кто сами себя назвали (а уже следом стали называть их другие)
шестидесятниками, присвоив, между прочим, имя и голос целого поколения,
привыкли не отказывать себе в сладеньком, в удобстве, в почестях и
комфорте, оплачивая все это монетой из чужого кармана. Много покурившие в
редакционных туалетах и стесавшие языки об антибрежневские анекдоты
(правда, ведь здорово издеваться над полупарализованным стариком!), а в
конечном счете - рабы любого воцарившегося режима; они сегодня прячут
подальше партийные билеты, цифры тысячных и миллионных тиражей, похищают из
библиотек и хранилищ библиографии своих партийных книжек. Зарывают на
участках дач ордена и лауреатские медали и извлекают из карманов
слежавшиеся заплесневелые фиги-кукиши: вот плоды нашей борьбы, мы растили
их долгие годы, вот пища для грядущих поколений! И подставляют пиджаки под
ордена и медали новых антисоветских образцов.

Льстят в глаза, предают за спиной; морщат лбы перед объективами теле - и
фотокамер и широко разевают рот на любой предмет, похожий на кормушку; не
верящие ни в Бога, ни в черта они умело крестятся, делают обрезание и
совершают намаз.

И изо всех своих слабеющих силенок, дрожащими руками цепляются за
управление: ну дайте немножечко порулить, ну чуть-чуть! Ну хоть вон до того
поворота. Пускай нет ни навыка, ни прав, пускай в машине пассажиры, люди на
дороге - страсть как охота покрасоваться на водительском сиденье. Им
хочется вершить, и только поэтому они опасны, и только из-за этого их нужно
отстранить и убрать. Руководствуясь исключительно соображениями
общественной безопасности. Ну и, пожалуй что, гигиены.

Почти все букеровские номинаторы, почти все главные редакторы журналов -
люди "шестидесятнической когорты". Посмотрите на них: имена и фигуры, и нет
ни одного "первой свежести", а только "более или менее".

Рисунок следующей повести М. Кураева фиксирует знакомые черты.

1. МЕЩАНИН И ДВОРЯНСТВО

Михаил Кураев "Дружбы нежное волненье". "Новый мир", N 8, 92.

Есть такое соцветие писателей, для которых нет большей радости, чем,
поговорив, скажем, с Н., вставить этого Н. в свою книжку. И при этом ну нет
с ними, шкодами, никакого слада, обязательно упомянут какой-нибудь весомый
и существенный недостаток злополучного Н. Длинный нос, к примеру. Да как
помянут! Сперва читатель даже и позабудет, что есть у Н. какие-то другие,
не менее важные, части тела. А после и про самого Н. позабудет. А после
останется только Hoc, a H. весь выйдет вон без остатка.

Михаил Кураев писатель как раз из тех. Покажи ему на пять минут человека в
комнате, так он потом все доподлинно изобразит, весь интерьер с самыми
подробными деталями: пятна на обоях, цветы на столе, стол. А вот человек,
который только что смирно сидел и читал, к примеру, книжку, к примеру,
Хемингуэя, ни о чем особенно плохом как будто и не думая, начинает
вытворять всякие стыдные штуки.

"Как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем" - первое, что
приходит в голову читателю сочинения Кураева. История ссоры Длинского и
Гнаенского-Безднина - достойных жителей исторической провинции России,
славных потомков древних русских родов (оба они, как и вся русская
провинция под пером Кураева, бурно, бездарно и агрессивно свихнуты на своем
дворянстве), блистательных интеллектуалов (идиотов и пустобрехов),
благородных рыцарей (низкие, мелочные сутяги, готовые за сто долларов мать
родную черту продать) описана изобретательно и безжалостно.

Заключив пари по поводу одной цитатки из известной им наизусть книги
Хемингуэя (имя писателя - знак поколения), друзья и рыцари переругались до
соплей и рвоты, при этом каждый из них помнил, ни на минуту не забывал: о
главном! О достоинстве русского дворянина-интеллигента.

Для того, чтобы разыгранное представление сохраняло серьезность, Кураеву
понадобился доверчивый герой-повествователь.

Малхов - герой-простак, благородная душа. Обманутый даже собственной женой
он, оставив ей квартиру, вернулся в родной город. И здесь тут же поймался
на простенький крючок без наживки: благородная компания, благородные люди,
благородные мысли. Между Длинским и Гнаенским-Бездниным мечется
недоумевающий Малхов: "Как же такие замечательные люди могли опуститься до
таких низких страстей - до склоки, базара?!" Но если читатель подумает, что
М. Кураеву жалко безропотного Малхова, он грубо ошибется, потому что
главный герой повести - Нос, который Кураев с удовольствием натянул всем
действующим лицам. Сделал он это с талантом, со вкусом и с удовольствием.

Еще: о Гоголе и Кураеве. Их взаимоотношения могут показаться более тонкими,
заслуживающими больших нюансов, чем моя бесцеремонная, лобовая атака. Готов
поверить - так оно и есть. Но сочувствовать не стану. И вот почему:
призвание к Злу или к Добру - события в равной мере драматичные и
ответственные. Любой разговор о Гоголе поэтому всегда серьезен. Кураев же,
нигилист и эстет вполне современного образца (не осуждаю, других теперь
нет, и быть не может), с вполне удачно закругленной творческой судьбой. Он,
как и многие теперешние удачники, нашел себе фигуру - Гоголя, и охотно
сделался ее тенью. В этом им обретенном качестве писатель успешно реализует
свой ум, остроумие, обаятельную желчность, не совершая ни малейших душевных
движений. Просто за ненадобностью. Потому что Гоголю - Гоголево, Кураеву -
из-под Гоголя. Другое время - другая судьба.

Но если говорить о том, почему книге "Дружбы нежное волненье" не дадут
премии Букера, то нужно начать заново и совсем с другого конца. Или с
другого начала.

Не знаю как ты, читатель, а я так давно заметил: как только у нашей
интеллигенции становится популярной некая тема - жди беды. Недаром. Два
десятка лет толковали о национальной самобытности тех или иных народов
СССР, умилялись до слез (вспомните, к примеру, "Очерки об Армении" А.
Битова), и закончилось это большой кровью. То есть до сих пор не
закончилось - кровь льется морями, неизвестно, остановится ли когда-нибудь.

Тема возрождения дворянства впервые возникла... да, да - в исполнении
простых душой детей XX съезда: "Я дворянин арбатского двора" - всем
известная песня. И не менее известно словечко "творяне", пущенное в широкий
оборот ("вынуто" из "Ладомира" В. Хлебникова) "прорабом духа"

А. Вознесенским. Сегодня часть "творян" ушла в демроссы, остальные в
дворянские собрания; в России дворян возглавляет потомок Голицыных,
художник по профессии, кажется. В детстве наверняка пел Окуджаву. Теперь
они, вроде, оппоненты. Но в целом и те и эти - занятые люди - спасают
Россию. Карикатуры на самих себя не коллекционируют. Так что Кураев премии
не получит. А Россия... Она уже получила, и, боюсь, получит еще.

2. ГОЛЫЙ СЮЖЕТ

Людмила Улицкая "Сонечка". "Новый мир", N 7, 92.

Маленькая повесть Людмилы Улицкой (всего двадцать восемь журнальных
страниц) написана просто и мило. Так она и прочитывается - быстро и легко.
Развлекательное чтение, едва не переступающее порога чтива. Достаточно
необязательное. Есть досуг - можно прочесть. Можно и не читать, если
необязательность раздражает, а времени немного.

Пересказывать сюжет - дело унизительное для критических экзерсисов, но
ничего другого не остается, единственное приданое "Сонечки" - сюжет,
другими богатствами не наделена.

Рассказываю: с детства припав к книгам, героиня Улицкой так и не отрывалась
от чтения, заменившего ей жизнь или ставшего для нее жизнью. Мимо
проходили:

НЭП, школа, смешная первая любовь, работа, война; Сонечка не отрывала глаз
от страниц толстых романов. Служила в библиотеке. Во время эвакуации в
Свердловске познакомилась с необычным человеком, человеком-легендой,
художником. Вернувшись в Россию из Франции, тот привез за собой мерцающий
шлейф богемного прошлого и, следуя порядку сталинской эпохи, провел
несколько лет после возвращения в местах, максимально от Европы удаленных.
Роберт Викторович (имя-отчество художника) - недавний завсегдатай
"Ротонды", а теперь гражданин со справкой, художник на заводе - с первого
взгляда влюбился в Сонечку. А при второй встрече сделал предложение. Оно
принято. И счастливые годы покатились один за другим. (Ты смеешься,
читатель? Погоди.) Родилась дочка Таня. Состоялся переезд в Москву.
Устраивался быт. Оформлялся достаток и... и бесконечное, но такое быстро
проходящее женское счастье.

Однажды дочка Таня привела в гости школьную подругу Ясю. Роберт Викторович
и Яся... Впрочем, Улицкая избегает сцен и описаний слишком острых. Она
рассказывает все, но не показывает даже кусочка секса, изобретательно
обходя все лакомые места, близоруко прищуривается и подробно описывает
сцену без деталей. Хотя и сама по себе ситуация - 60 и 18 в одной постели -
достаточно пикантна. Как и многочисленные любовные приключения Татьяны,
преподнесенные Улицкой, казалось бы, откровенно, но без крупных планов; они
вне зоны чувственного сопереживания. Даже забежавшая в конец повести, в
общем-то, подходящая для скабрезного анекдота история - Роман Викторович
умер на Ясе - и та получилась трогательной, почти сентиментальной,
отгородившись троюродным родством от соленой байки. Итог: на старости лет
одинокая Сонечка читает, читает бесконечно толстые книжки.

Вряд ли Л. Улицкая покушалась своей незатейливой, непосредственной, легкой,
как одуванчик - ветер подул - улетел без следа, - книжкой на большее, чем
вечер досуга. Беллетристика - исчерпывающая характеристика повести. И
какими соображениями руководствовалась редакция "НМ", двигая "Сонечку" в
лучший роман года, можно долго, изобретательно, но, по-моему, безуспешно
гадать. Не исключено, что "НМ" поступил так, сосчитав средний возраст жюри:
теплая история с розовым сиропом - чтение как раз для изношенных желудков,
не переносящих остренькое. С другой стороны, в свете разыгравшегося недавно
скандала с романом Шарова журнал а обложке цвета "голубая мечта писателя"
должен, вроде, быть требовательным к уровню публикаций. Или в недрах
редакции затаилась еще одна, пока не обнародовавшая себя, оппозиция, -
любители литературы для домохозяек.

Единственное, что меня утешает: если премия все-таки окажется врученной
Улицкой, то простенькая, невзыскательная "Сонечка" все же лучше и
пристойней скучного ложноглубокомысленного труда прошлогоднего лауреата.

Это второй текст о произведениях, выдвинутых на премию Букера. Начало см.
"НГ" N 143. Продолжение следует.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments