obgyn (obgyn) wrote,
obgyn
obgyn

ЕФим Лямпорт. "Независимая газета", 27.08.1993

10 000 ФУНТОВ ЛИХА
УБИЙСТВЕННЫЕ ЗАМЕТКИ О ПРЕМИИ БУКЕРА

И все-таки людям нужно верить. "Алексия" - под такой рубрикой критик В.
Новиков опубликовал в "Независимой газете" целую серию статей о своей
неспособности прочитать какой бы то ни было литературный текст. Состояние
"алексии" - один из симптомов заболевания головного мозга, как правило,
серьезного. Встречается при поражении височно-теменной-затылочной области
левого полушария (у правшей). И очень часто сочетается с афазией (афазия -
расстройство речи при сохранении органов речи и слуха) и аграфией (аграфия
- утрата способности писать).

Несмотря на свое тяжелое состояние, В. Новиков нашел в себе достаточно
мужества и рассказал о недуге, его поразившем, широкому кругу читателей. В
отличие от других своих коллег, которые затаились и молчат, думая, что
пронесет. Предполагая таким образом досидеть до пенсии, а если получится, и
подольше. Зря! Болезнь нужно лечить вовремя. Заболевание мозга - серьезное
дело. Но, боюсь, все мои увещевания напрасны, хотя ничего, кроме хорошего,
я не хочу и, кроме добра, ничего не желаю.

С другой стороны, время теперь во всех смыслах тяжелое, и как не понять,
например, редакцию журнала "Новый мир", которая ни за что не хочет
избавляться от своего редактора Сергея Залыгина и от целого ряда членов
редколлегии и сотрудников, явно страдающих вышеназванными заболеваниями, -
коней на переправе не меняют.

И вот на страницах журнала, когда-то задававшего тон, воцарились нелепости
и хаос. Интересная книга Шарова подвергнута остракизму. Повесть "Сонечка" -
штучка из репертуара "Работницы" - представлена на премию Букера. Институт
редакторов исчез совершенно, и от этого ляп на ляпе в каждой публикации. Но
до последнего времени по крайней мере сохранилась культура комментария:
там, где требовалось, читателя ждало исчерпывающее объяснение тех или иных
фактов и обстоятельств. Теперь кончилось и это. В N 7, 1993 г. публикация
под названием "Судьба Чу-Якуба" могла бы быть с успехом заменена на шифр,
ребус или любую другую криптограмму - без соответствующих исторических и
именных справок понять, о чем речь, невозможно. А справок нет.

Что же касается критической и мировоззренческой частей журнала... Философия
в изложении авторов "НМ", без преувеличения, больше всего похожа на
проповедь, прочитанную полковым капелланом, сошедшим со страниц "Бравого
солдата Швейка". Критика, больная мозговым расстройством, бредит, но
большей частью пребывает в коме и молчит совсем.

Причины болезни очевидны: не по зубам оказалась современная художественная
проблематика. А перевеста разговор в плоскость политики или воскрешенного
(могут "новомирские" христиане!) славянофильства не получается, потому что
старо, отболело, ненужно, скрипит и не работает вовсе. Вот и дергаются.
Пробуют методом тыка. И втыка. А оно не выходит все равно.

Скоро уж спонсоры беспокоиться начнут. Мы, скажут, давали деньги лучшему
журналу России. А от журнала, оказывается, все, что осталось, - обложка.
Пока, кроме обложки, у "НМ" все еще есть имя. И пока не поздно... Но как я
могу давать советы?.. Только как врач: выздоравливай, "НМ"! Или как
участник гандикапа: коней на переправе, конечно, не меняют. Но - как
ветеринар - загнанных лошадей пристреливают. Не правда ли?

Вот еще одна выписка из истории болезни журнала "Новый мир".

А. КИМ. "Поселок кентавров", "Новый мир" N 7, 1992 г.

С энергетикой темного почвенного мифа работал в своей прозе Андрей
Платонов. На полотнах ее воплотил, в виде скрюченных деформированных
фигурок, художник Филонов. (Словно специально срифмованы обе фамилии.)
Грозная природная стихия, сосредоточенная в материале, вызывает страх перед
силами, скрытыми в природе. И почтение к искусству, способному эти силы
освободить.

Вряд ли автор романа "Поселок кентавров" Анатолий Ким приобщен всерьез к
мощным энергиям природы. Скорее, она (энергия) индуцировалась не столько
художественным инстинктом, сколько вышеназванной традицией, работами
великих предшественников. Но и в этом случае писатель получил ценный
подарок. Жаль только, распорядиться им не сумел. Известно, что от великого
до смешного один шаг. Этот шаг А. Ким сделал - и встал по колено в смешное.
Не замечая вокруг себя ничего, он забирался все глубже и глубже, а когда
утонул, на поверхности не осталось даже пузырей.

Рассказывая историю гибели рода кентавров, писатель свернул на путь
социальной актуализации мифа; заиграли мотивы антитоталитарного памфлета,
критики сухого закона, и даже вышла на страницы новая порода собак: "боевые
собаки-энкеведы". Постепенно мифологемный каркас романа перекосило, и все
сооружение рухнуло.

Окарикатуривая социальное через миф, А. Ким окарикатурил миф. И миф
отомстил ему за это. Сначала кентавры, а потом и все остальные персонажи
книги - амазонки, люди, кони, подвергнутые вивисекции, заполнили
пространство романа своими изуродованными тушками. В руках профана
оказалась чудо-палочка, взмах - и паучья нога забегала по комнате, взмах -
и ожила мебель. А какой-нибудь стул спешит наградить незадачливого чудодея
деревянным пенделем, уча уму-разуму, наказывая за самонадеянность и
бесцеремонность: не умеешь - не берись!

Писателю мстит язык. В этом смысле Ким получил сполна. "И всего лишь
несколько всадниц, возвышавшихся на лошадях среди толпы, были взрослыми
амазонками, солдатиками с одной отрезанной грудью".

(Разрядка моя. - Е. Л.). Вот так писатель вместо того, чтобы оставить
амазонок с тем, что им положено, отрезал у них единственную грудь. Но это
так, частность. Были бы в журнале редакторы, исправить такой пустяк - дело
минуты. Но... Но об этом я уже написал, а вы прочитали.

Что же касается продолжения разговора о языке, которым написан "Поселок
кентавров", то нельзя пройти мимо особого глоссария, изобретенного Кимом и
подаренного персонажам - кентаврам. Наиболее употребительные глоссы:
елдорай - мужской половой орган, текус - женский половой орган, и могучее
словообразование, как-то: елдораить, елдорайщик, текусме. И сверх того -
раккапи - фекалии, навоз.

Глубокий жизнеутверждающий пафос, положенный на слова А. Кима, выглядит
следующим образом: "И зачем-то опять вдруг захотелось ему стукнуть ожившим
елдораем по брюху, хотя времени уже ни на что не оставалось, да и все это
было вроде ни к чему, потому что в налетевшей пыли ничего не стало видно и
в любое мгновение..." Извини, читатель, нет сил цитировать до конца.
Поэтому с удовольствием меняю красноречие А. Кима на грубость анекдота.
Сидят двое. Один рассказывает притчу. Другой слушает.

- Представь себе: бесконечная пустыня, по ней идет караван верблюдов.
Первый прошел и раккапнул (я пользуюсь словарем Кима. - Е Л.). Второй
прошел и раккапнул. Третий прошел и раккапнул. Так они прошли все.

- Ну а соль-то в чем? - спрашивает терпеливый слушатель.

- Соли нет. Только песок и г... О, то есть раккапи, конечно.

И поверь мне - больше ничего.

А. ДМИТРИЕВ. "Воскобоев и Елизавета", "Дружба народов" N 7, 1992 г.

Жизнь дается человеку ни за что. Просто так. Даром. Остается только прожить
ее по возможности счастливо. Повесть Дмитриева о том: в наших ли
возможностях прожить счастливо?

Светит желтое солнышко, дует теплый ветерок; перед нами двое, он и она:
капитан Воскобоев - летчик, и жена его - Елизавета. И все у них хорошо,
живут, доверяя друг другу, своей жизни, молодости, счастью. Могло быть
хорошо...

А все же иногда трудно различить, что ты на самом деле любишь: жизнь или,
скажем, свою работу? Или работа и есть твоя жизнь?

Капитан Воскобоев, отстраненный от полетов, оказался отстраненным от жизни.
Разлюбил Елизавету (да и любил ли?), запил. А потом рванул под собой
динамитную шашку - гвозданул кулаком в воздух, потряс небо и уничтожил свою
даром полученную (из-за этого, что ли, неоцененную) жизнь.

Сосед Воскобоева и Елизаветы по лестничной клетке майор Трутко, книгочей,
даже переписывался с одним московским критиком; вроде о книжках, о Бедной
Лизе с Эрастом. Но метил майор в другую мишень. Захотелось ему такой
свободы, чтобы стать свободным от всего. Опять путаница получилась,
недоразумение: жизнь-и-свобода. Будто бы их можно разделить. Будто они не
одно целое?

Майор Трутко застрелился в конце концов. "Яне думал, что он такой дурак", -
написал про него один эпизодический персонаж, с которого в милиции снимали
показания.

"Вся беда оттого, что книжки каждый теперь норовит по-своему прочитать, -
объясняет происшедшее с майором подоспевший к концу истории московский
критик, - всякое слово к себе примеряют".

Но неумение жить берется не только из книжек, ведь капитан Воскобоев книжек
особенно и не читал. Скорее, речь идет о таланте, который или получен
вместе с жизнью, или нет. И тогда живи как хочешь.

Кажется, Андрей Дмитриев этим талантом наделен. Страницы его повести
написаны чисто, просто и хорошо. И книга вполне наделена той цельностью
мировоплощения, которой так не хватает ее героям.

Вряд ли можно назвать "Воскобоева и Елизавету" среди реальных претендентов
на премию. Жанр определен самим автором - повесть. Но не в премии, в конце
концов, дело.

Д. ГАЛКОВСКИЙ, "Бесконечный тупик". "Новый мир" NN 9, 11, 1992 г.; "Наш
современник" N 1-2, 1992 г.; "Независимая газета" N 47, 1991 г.

В конце концов Галковский написал донельзя традиционную книгу. Главный
герой - Россия, героиня - Русская философия, у них роман - "Бесконечный
тупик".

Как и полагается любой порядочный книге, в нем (романе) фигурируют
злоумышленники - жиды, масоны, погубители. И, конечно, Иванушка-дурачок -
Одиноков.

Отчаяние Одинокова есть отчаяние романа "Бесконечный тупик". Каким бы
суперинтеллектуалом ни был Д. Галковский (а он далеко не супер - он
писатель), ему не под силу "закрывать" философию путем ее оспаривания или
переспоривания. Зато такое дело вполне по плечу Одинокову - персонажу.

Художественный субъективизм всегда прав; ошибаться можно в суждениях, в
ощущениях не ошибаются - если траву видят синей, значит, ее видят такой и
такой рисуют на холсте, и зритель видит, что нарисовано...

Одиноков в тупике, а поскольку он философ и видит бытие сквозь призму
науки-философии, то и философия, и бытие пребывают там же, где Одиноков.

В этом смысле, как и любое искусство, книга Галковского верна, правдива и
неопровержима.

Все недоразумения, скандалы, шум, возня - результат очередной ошибки:
роман, сочинительство приняли за философский трактат, идейную установку. Ну
и, разумеется, тут же принялись опровергать, Поступать так - все равно что
разоблачать выдумку Толстого: не было никогда Наташи Ростовой! Не было
Пьера Безухова! И Кутузов был не такой!

Зыбкость, неопределенность оформления "Бесконечного тупика" сыграла дурную
шутку с критикой. Поэтому выдвижение романа на премию, сам факт мне уже
представляется значительным шагом по дороге разума - редакция "НМ" поняла
художественность сочинения, его условность...

Кто бы ни брался писать о Галковском (я читал в "НГ" А. Немзера и А.
Вяльцева), не могут удержаться от, как им кажется, пародирования
Галковского. А на самом деле они не смогли удержаться от желания побыть,
чуть-чуть хотя бы, Галковскими, укрывая за пародированием зуд подражания.
Подобной заразительностью бывают, да и то редко, неделены стихи, для прозы.
Она - необычайная вещь.

На этом я хотел бы остановиться чуть подробнее. Представьте сцену: в
дешевой раздрызганной столовой, за грязным пластмассовым столом, над
тарелками с ошметками флотских макарон сидят два серых, смертельно худых -
похожих на комаров - обессиленных алкаша. Ковыряются в тарелках, хрипло о
чем-то шепчутся. Вдруг! В момент, из-за чего непонятно, замелькали в
воздухе тонкие, страшные, как кинжалы, руки. Будто открыли кран - кровь
потекла много и сразу. Мотаются головы, волосы намокают темным. Спустя
минуту милиционер уводит обоих, покорных, обессиленных, виноватых...

И случайный зритель, которому было мерзко и страшно, все-таки досмотрел до
конца. И ушел домой с гадким чувством тоже обессиленный, виня себя за то,
что смотрел, за то, что гадко...

Магнетизм Галковского взят от магнетизма подобных сцен. "Бесконечный тупик"
по природе художественного воздействия - сплошь подобная сцена. Галковский
режиссирует ее и, стоя рядом, дает пояснения: это Россия! Глядите!

Честно сказать, не так уж и важно - прав Галковский, не право - у него
получилось. И это единственное, что существенно.

Теперь про фунты стерлингов. Было бы интересно, не присудив Галковскому
премии в этом году (представьте, целый год можно было бы наслаждаться -
читать в "НГ" великолепные, остроумные эссе Галковского: он изобличал бы в
них жидов, Букеровскую премию, королеву Британии и самого Гуттенберга),
присудить ее Галковскому в будущем году. Тем более за год книгу, может,
издали бы целиком.

Но в реальности: в жюри старенький, обиженный Галковским Окуджава. В. В.
Иванов, обиженный (или сделает вид обиженного) за С. С. Аверинцева -
Галковский все-таки обозвал Аверинцева дураком. Английский профессор, член
жюри, будет выметать песок, насыпавшийся на пол из Окуджавы. Генис -
скучать по Вайлю и т. д.

Оценивать шансы Галковского невозможно. Шансов нет.

Подводя дело к резюме, мир многого стоит переломить себя и не сбиться на
красочные инвективы в адрес тех, из-за кого вновь и вновь ломаются критерии
оценок и правда хромает на обе ноги. Итак, сухо, по-деловому: в критике
преобладают внелитературные критерии. Приоритеты - внеэстетические.
Художественная проза не прочитывается. Читатель дезориентируется всеми
возможными средствами.

А теперь дам себе чуть-чуть воли. Только чуть-чуть, только самую малость.
Если бы вдруг нашлась лакмусовая бумажка, которая реагирует на литературную
среду, - о! как пламенела бы она, ярче фонарей в позорном квартале,
определив море кислоты, которое плеснули в лицо многострадальной русской
литературе.

(Продолжение следует. Начало см. "НГ" N 143 и N 151)
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments