obgyn (obgyn) wrote,
obgyn
obgyn

Виктору Топорову. На Прощание

Профессор Карлов - был у нас такой профессор по неврологии. Известный эпилептолог, можно сказать, что и мировая величина.

Меня неврология никогда не интересовала. Во-первых, - слишком сложно, и много надо запоминать. Во-вторых, - неврологи всё знают, - нейроанатомию там, нейрофизиологию, - а вылечить ничего не могут. Наука хорошая, практика бесплодная, угнетает. Но Карлов и его лекции мне нравились.

Внешне - внешне Карлов был похож то ли на состарившегося Онегина, то ли на Воланда. Артистического вида. Даже черезчур. С тростью, стройный, с длинными волосами. Полуседые кудри до плеч.

Было известно, что он безутешный вдовец. Действительно, потеряв жену, которую очень любил, он никогда толком не оправился.

Не пил, ничего такого, а затухал. Терял интерес к жизни верно и постепенно; замыкался самоограничиваясь.

На кафедре против него, по слухам, тихо интриговали, что, дескать, забросил научную работу, совсем перестал руководить, но мировое имя - прошлые заслуги, сочувствие ректората, и весь неторопливый, нерасторопный застойный стиль, дали ему возможность спокойно почти до самой смерти доработать, оставаясь то ли в полном-, то ли в полу-неведении о плетущихся заговорах.

Наши занятия попали в относительно светлый период его угасания. Иногда он ещё расходился, и говорил увлекательно. Реже - на лекциях, но довольно часто ещё на семинарах.

Увлекаясь, казалось перепрыгивал бессистемно с одного на другое, но в конце оказывалось, что ему удалось покрыть тему. Нарисовать картину. Высказаться ясно и исчерпывающе.

- Delirium Tremens, - Карлов сидит на стуле как-то боком, - на краю стула и боком, - покачиваясь, - не слишком интересная тема. Простой синдром отмены. Голод, если хотите. Голодный психоз. Был избыток энергии, калории, - алкоголь ведь это чистые калории, - надеюсь вам это известно? Причём очень и очень лёгкие калории. Организму за них не надо работать. Не надо жевать, скажем, кусок мяса, расщеплять, доводить белки до аминокислот, не надо запускать ничего в энергетические циклы переработки. Сразу готовые калории. Энергия. И питает она, в первую очередь, мозг. Соответственно, мозг, в первую очередь, пострадает, когда питание у него отнимут. Психоз - это возмущение голодающего мозга, иными словами.

Вопросы свои он обращает не к нам; нас он, кажется, вообще не видит, - а куда-то на мыски остроносых ботинок.

Ронял прямо перед собой. А они, как мячики, отскакивали к нему назад.

- Что представляет психоз клинически?

И сам же себе отвечает:

- Клинически - это яркие галлюцинации. В первую очередь - зрительные. Двигательное и речевое возбуждение. Больной куда-то бежит, спасается. Внешне только кажется, что он нападает, внешне он агрессивен, а ведь, как правило, он от кого-то защищается в своём фантасмагорическом кошмаре.

- Опасен ли больной с алкогольным психозом для окружающих? - Да, опасен. Ведь он находится в другой реальности. В ней он совершает поступки. С нашей точки зрения, если смотреть на него отсюда, он то, что мы называем - невменяем.

- Насколько? Полностью ли? - Это хороший вопрос.

Карлов доволен своим вопросом. Он раскачивает стул чуть сильнее, скривляет рот, собирая на щеке глубокие, чёрные морщины, и по прежнему не смотрит на нас.

- В молодости, впрочем, у меня был случай, когда мне удалось докричаться до одного делирика. Рассказываю, как анекдот, а не в качестве руководства для лечения психозов. Ну, и, что не всё укладывается в наши определения - вменяем-невменяем.

- Я уже был в аспирантуре, занимался эпилепсией, и к алкоголикам прямого отношения не имел. Отдавал дежурство после праздников. Майские прошли. А делирики обычно после праздников поступают. Не когда пьют - в праздники, а когда завязывают - т.е. - после. Потому что, как мы и договорились, - алкогольный психоз - это синдром отмены.

Раньше в майские дольше пили. Ветеранов было больше. Было время, что им доплачивали к пенсии - за ордена и медали. Потом, товарищ Хрущёв по просьбе, так сказать, трудящихся за медали доплаты прекратил. Ну, впрочем, вам это не интересно. - А трудящиеся, не знаю там насколько обрадовались, что за медали им больше ничего, но пить, всё-таки, стали поменьше. - Тут - я отвлекусь, - ведь ещё какая психология у них. Это с женой связано...

При слове "жена" мы возбуждённо ёрзаем, но Карлов, кажется, ведёт свой рассказ совершенно позабыв обо всяком личном, сосредоточившись на алкоголиках.

- Связано с женой... Как связано?

- Приходит ветеран домой перед праздником. Кладёт получку. Военную пенсию. Премию кладёт. А то, что за ордена и медали - это его. Не тронь! Это не на хозяйство. Это нам с друзьями на праздник. И всё - жена ничего не скажет. На хозяйство он дал, у детей не забрал. Принёс получку и сверх того. А за медали забрать - она же не зверь. Она его сама с фронта ждала. И вот на то что с медалей, он, главным образом, с друзьями и гулял. Ну ещё если заначка. А до того как с друзями уйдёт, с семьёй за столом. К ним гости, они в гости. Сколько там выпили в эти дни, этого уже никто не сосчитает. Но самое сладкое, - конечно, - то, что с друзьями.

Карлов закуривал. Папиросу. Неведомого сорта. У него был портсигар - большой, янтарный, с золотыми уголками; и в масть к портсигару - тяжёлая, большая, настольная зажигалка. А пепельныницы никогда не было. Пепел стряхивал в чашку Петри. Мы только гадали, - что за сорт он кладёт в портсигар.

Кто-то было набрался храбрости: - А вы какие курите папиросы? - Особые, профессорские, угху, - и так и не сказал какие.

- Значит, после того, как Хрущёв за медали выплачивать перестал, денег стало меньше, но пить меньше, строго говоря не стали. Пили по-прежнему много, но не так долго. - Раньше, скажем, всё питьё продолжалось три дня, на четвёртый водка и деньги кончались, и где-то в течении следующих 24-х часов воздержания, развязывался бурный психоз. Ну, и больных привозили к нам.

- Вот это, кстати, не плохо бы вам и записать. - Да, да, - это я непосредственно к вам обращаюсь.

Всё-таки, профессор и не так уж самопогружён, как оказалось, и не настолько уж упускает нас из вида: - Алкогольный психоз начинается, примерно через 24-48 часов после полного прекращения приёма горячительного.

Мы наклоняемся, и пишем в тетрадях.

- Надо вам сказать, что я против гангстеризма в медицине, - произносит неожиданно Карлов. - Хотя как раз именно что этот гангстеризм, - он довольно смеётся, и с треском потирает ладони, - серьёзно меня выручил однажды.

- После праздников, в злополучное моё дежурство, привозят санитары с психиатрической перевозки ... - Приходилось видеть когда-нибудь санитаров с психиатрической перевозки? - Такие, знаете, жилистые, в синих этих таких, знаете, форменных шинелях. Вечно растёгнутые, без пуговиц. Почему? Загадка. Я распрашивал даже одного. Ничего не добился. Отчего без пуговиц? Но главное у них, простите за банальность, глаза. Какие у них глаза? А вот и дело-то всё в том, что совершенно никакие. Если бы меня спросили, - так бы и ответил: никакие. То ли их подбирают так, то ли со временем они такими становятся, но удивительное однообразие. Синие шинели, сами - жилистые, и эти глаза.

Древесина.

Больные их хорошо понимают. Даже тяжёлые, овощи, кататоники настоящие боятся.

На дне чашки Петри папироса утыкается в каплю воды, и затухает.

Доставили к нам одного. Маленький, седенький, на вязках. Я их встретил в коридоре. Думаю ещё, не сильно ли они его прибили. Оказалось потом, что нет. Совсем не били. Зря я о них так подумал. И сдали они этого мужичка нашим санитарам с рук на руки.

Они его в палату поместили в отдельную, ну, и меня зовут: - Приходите доктор, посмотрите нового больного.
А я им ещё: - Развяжите его, мне же - говорю, - ещё и общий осмотр предстоит сделать.

- Себе в оправдание одно могу привести - алкоголики больше, всё-таки, психиатрам принадлежат. Что нам алкоголики? Мы неврологи. Только считаемся смежной специальностью, - что на деле-то полная ерунда. Ну вот я и попал по дежурству.

- Развяжите, - говорю.

Потом долго дебатировали, откуда он этот нож взял. Из дома тайком прихватил, или где подобрал. Хотя там и не нож был, а ножик, но с порога мне показалось, что нож, а у страха глаза велики, особенно, когда я вошёл, а он меня на пороге с этим ножом встретил.

Когда его санитары по коридору вели, мне-то показалось, что маленький и плюгавый. А тут - великан. Больше меня на две головы; с ножом; глаза сверкают.

А померяли, и всего-то 178 см. Ничего примечательного, но и не малыш. Средний рост. Обычного сложения. Но это потом.

От ужаса я всё неправильно сделал. Мне бы за дверь сразу. А я кинулся нож отнимать. А там кровь. Я подумал, что он меня совсем зарезал, а это он больше сам порезался оказалось. Ладонью оказалось лезвие захватил.

Наши санитары дверь приоткрыли, мне из коридора: Сюда, сюда! Брось его!

А я не вижу ничего, не слышу. С бедным делириком дерусь, нож отбираю.

Как оттуда выскочил и не помню.

Руку мне перевязали. Нож, кстати, мельхиоровый оказался, фруктовый. Точно не наш, не больничный. Как-то он его протащил.

Делирик этот, после того, как со мной повстречался совсем ошалел. Залез за кровать, и видно фронтовые галлюцинации у него пошли, машет ножом, орёт: Гвардейцы живыми не сдаются! Огонь! Огонь! Огонь! Ни шагу назад!!!

Видно по всему, что не сдасться. Санитары наши говорят, - а у них дети же, семьи, и кто осудит - "Ты говорят, доктор, психа расстроил, ты и придумывый чего теперь делать".
Я говорю: - Ну чего? Посоветуйте.

А они говорят: - вызывай, - говорят, - опять перевозку, и проси их христа ради назад этого героя в рубашку упаковать.

Что делать? Позвонил диспетчеру, честно всё рассказал, попросил прислать их санитаров.

Случай довольно-таки комический, чтобы больница себе в помощь санитаров из перевозки вызывала. Но они там чуткие оказались. Поматерились, конечно, но, спасибо им, приехали.

Двое, никаких, в синих шинелях, без пуговиц, с безглазыми этими глазами. Я только их увидел, у меня во рту железом как-то так сделалось. Вкус сделался железный такой.

Не то что они хамили мне, нет. Прошли насквозь. - Ты этот доктор тот самый? Или они даже на "вы" мне сказали? Неважно. Я и так был потерян, с этой своей ладонью разрезанной, и чувствовал себя полным дураком, а с ними совсем потерялся.

Входят в палату. Дверь с треском нараспашку, и вошли. Больной наш на них посмотрел, и что-то у него моментально в голове переключилось.

Галлюцинация? Да. Психоз? Да. Невменяемый? Да.

Но всё сделалось по-другому.

Он под кровать пополз. Быстро, быстро.

Нож моментально выбросил.

Забился там, заколотился о пол, и только тоненько, тоненько: - Товарищи! Товарищи! Кровью искуплю! Только не расстреливайте! Только не расстреливайте!

Высоко голосом забирает, до визга подымается: - Не расстреливайте, только не расстреливайте!!

И, вдруг, представляете? Заплакал.

А один из санитаров ему ещё строго так: - Будем расстреливать!

И ни разу не ударили, и вязать не пришлось. Сам вышел и сдался.

Потом двое суток только плакал, плакал. В себя приходил.

Мы их благодарили, конечно, как могли, санитаров. Сестра-хозяйка им спирта с собой налила. До дверей проводили. Они, по-моему, довольны остались. И мне от дверей уже, на прощание: - Удачи вам, доктор. Главное - не позволяйте им себя резать.

Смешно сказать, - то есть, что я говорю, - ничего тут смешного: я этот урок выучил. Никогда никому себя резать не давал. Сколько лет уж работаю. Если что, было бы стыдно. Лучше мы их, чем они нас.


После экзаменов нам на неврологии делать было нечего, и всё дальнейшее, это из области слухов.

С какого-то времени Карлов просто перестал выходить из дома. Совсем. На работе больше не появлялся. Наш старый ректор, с которым Карлов был вась-вась, сменился на нового - бывшего проректра, - и сотрудники кафедры обратились к нему, что профессор Карлов много месяцев на работу не выходит, что кафедра нуждается в руководителе, и надо бы проводить Карлова на пенсию, объявив на его должность свободный конкурс.

Как то там между ними всё произошло. И видимо разговор состоялся.

Нового ректора, после этого разговора, очень сильно тряханули откуда-то сверху. Эпилепсия не выбирает, и у Карлова были пациенты повсюду. Ну, а ректор уж, своим чередом, тряханул кафедру. За то, что подставили.

Где-то через пол года, около того, Карлов умер. И ещё пару лет профессорское кресло на кафедре оставалось незанятым. Никакого свободного конкурса.

Тени его боялись.

***

Никогда никому себя резать не давал. Если что, было бы стыдно. Лучше мы их, чем они нас.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments