obgyn (obgyn) wrote,
obgyn
obgyn

Cтарый Окурок. На Подступах К Теме (Б. Окуджава)

Прежде всего следует пояснить, хотя бы и лично для себя, зачем я вообще взялся написать об Окуджаве.

Никакой загадки его слабенькое и простоватое дарование никогда для меня не представляло. Всё было очевидно, и поэтому неинтересно с самого начала. Выводить в смысловое поле даже хорошо известные вещи - занятие, всё-таки, трудоёмкое, а будучи лишённым эвристического компонента и подлинных задач, вдобавок, и малоувлекательное. Не видя никакого оправдания исследованию того, с чем и так всё понятно, ещё много лет назад, во времена Букериады, я решил ограничиться тем, что коротко выразил своё отношение к творчеству и к самой личности Булата Окуджавы на страницах "Независимой Газеты". Сделав это, судя по результатам, достаточно выразительно, я, что называется, закрыл дело. Казалось, что вопрос исчерпан и говорить больше не о чем.

Тем более, не имело никакого смысла возобновлять разговор много лет спустя. После физической смерти Окуджавы его творчество оказалось немедленно заброшено. Поскольку яркой личностью Окуджава никогда не обладал, о нем самом вспоминают с трудом, исключительно по официальному принуждению годовщин. Песен его больше не знают, а прозу, кажется, не знали никогда. Несколько вокальных иллюстраций, сделанных на заказ для кино, может быть, всё ещё на слуху, но они существуют на анонимном положении музыкальной дорожки к видиоклипу, и явно недостаточны чтобы спровоцировать полноценный очерк о творчестве.

Казённые попытки увековечивания завершились памятником, поставленном на Арбате. Сутулая, низенькая фигура в приспущённых штанах и кривеньком пиджаке. Москвичи уверены, что это абстрактный фольклорный персонаж. Монументальное обобщение мелкой арбатской шпаны, бичей, и местных розничных торговцев сувенирами, в которых некоторые предриимчивые бичи мутировали. Одно время именно продажа сувениров и составляла главную славу здешних мест.

Словом, на первый взгляд, да и на второй тоже, никаких объективных причин ворошить старое у меня не было.

Окуджава прочно забыт; и так и надо. ВремЯнное явление, исчерпанное прижизненной активностью; больше он никому не нужен.

Этот очерк возник исключительно из-за желания завершить и оформить. Организовать полузабытое, подмеченное на лету, сказанное и написанное мимоходом - в подробную целостность.

Пройти последовательно через свои старые мысли и впечатления, и, таким образом, реконструировать, насколько возможно, непосредственную и живую историю отношений с творчеством, и с творческой личностью Булата Окуджавы.

С тем чего нет, и никогда ни для кого больше не будет.

***

Очень хорошо помню фотографию на большом конверте пластинки: в густых клубах сигаретного дыма морщинистый лоб, купол лысины; несколько чрезмерный для анатомии шеи поворот в три четверти, и откровенно насильственный, по просьбе фотографа, скошенный взгляд - вбок и вниз; не с грустным даже, а с кислым выражением.

Теперь, зная нюансы общественного имиджа Окуджавы во всей широте, я бы увидел в этой обложке выбивающуюся из сил безнадёжную попытку создания образа мудрости. Но тогда, школьником, случайно натолкнувшись на пластинку, всё, что я увидел, это - довольно неуклюжую постановочную задумчивость фотопортрета, сильно подкислённую, так сказать, натуральным уксусом самого характера.

Лицо на обложке явно выражало глубокое неудовольствие.

Спустя много лет, прочитав в дневниках Нагибина, что он называл Окуджаву "старый окурок", я подумал: в самую точку. Скукоженное, смятое, сморщенное; оранжево-жёлтый с коричневыми пятнами затвердевший фильтр, окаменевшая заслюненная бумага, и общее ощущение - мусор, оставшийся от кратковременного дымка-без-огонька.

Бычок в оливье.

Гора объедков, притом, что никакого застолья-то не было.

Похмелье без праздника.

Какой-то бухгалтер-растратчик из районной бани смотрел на меня с конверта пластинки.

Мятые трёшки и пятёрки в карманах, ужас ревизии исходит вместе с запахом пота; корочка хлеба с горчицей под наскоро залуженную в подсобке рюмочку-коротышку - сейчас! сейчас! скоро! уже бегу! кхэкх - и быстро, одним движеним, уже на ходу, обтирает ладонью губы и щетину на кадыке. Ненадолго оживляется румянцем; с полминуты блестят глаза. Заглядывает под локоть счетоводу: - Ну что у нас, Верочка, накладные на веники? Закончила? Широкоплечая сотрудница-счетовод в длинной шерстяной юбке, закутанная в белый платок с зелёными и красными кустами что-то бурчит в ответ.

- А чтобы нам не пройтись по снежку прогуляться, Верочка?

Счетовод забывает греметь на счётах.

- Снег свежий выпал, говорю. Пойти бы прогуляться нам, что ли?

- Вы там опять в подсобке-то отвлеклись, да? А ревизия областная в понедельник ...

Румянец пропал, взгляд погас. Остались всегдашние кислое выражение и озабоченность. На последних каплях горючего в последний раз вздрагивет пропеллер:

- Жена ваша, кстати, звонила. Просила перезвонить.

Крылья опали. Стоит, выщипывает хлебные крошки, застрявшие в усах.

- Как мне всё это чуждо, если б вы только знали, Верочка.

Не задумчивость, ни в коем случае не задумчивость, - она, всё-таки, родственница мудрости, - смотрела с фотографии. Озабоченность. И не делами, - делишками. Пройдёт на этот раз или не пройдёт. А из-за того, что много-много раз не проходило, лицо Булата Окуджавы, как вымоченное в маринаде, пропиталось едкой эссенцией хронической неудовлетворённости.

(продолжение следует)
________________________________
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 40 comments