obgyn (obgyn) wrote,
obgyn
obgyn

Cтарый Окурок. (Б.Окуджава) Окончание

Тема 3. Таланты и Поклонники

Анекдоты из жизни Аэропорта бесконечны. Но нас интересует грань, за которой количество смешного и жалкого переходит в качество, способное высказаться само за себя. Чтобы с нашей стороны обошлось без упрёков и подозрений.

"Иногда Тоби (американка, давняя подруга семьи Гинзбургов-Журбиных, выпускница Колумбийского университета, профессионально изучавшая Россию, начиная с 60-х регулярно приезжала по работе, во время президентства Клинтона работала в администрации Белого Дома - Е.Л.) приводила в наш дом своих друзей и коллег, наведывавшихся в Москву из Америки. Тоби не сомневалась в нашей порядочности, знала что мы не кагэбэшные подсадные утки. Однажды в середине 80-х Тоби пришла к нам вместе со своим другом - милым и обаятельным адвокатом Джимом Вулси, с которым мы сразу нашли общий язык, тем более что он неплохо говорил по-немецки и выпивал не хуже, чем русский. Какого же было наше изумление, когда через несколько лет, после победы Клинтона, Джим Вулси стал директором ЦРУ - того самого одиозного разведывательного управления, которым советских людей стращали не меньше, чем пугалом".

Уф.

Книга Ирины Гинзбург-Журбиной, из которой цитата, богато иллюстрирована фотографиями из семейного альбома. Снимок автора книги с героем нашего очерка Булатом Окуджавой четвёртый по счёту. Видно, тоже близкий друг дома.


***

И заметье, не я это придумал!

***

Знаток и поклонник Окуджавы, покойный (?) Станислав Рассадин назвал песни своего любимца "фольклором городской интеллигенции" (Станислав Рассадин. Самоубийцы. Москва. Текст. 2007).

***

Окуджава был плоть от плоти советских работников умственного труда, реквизировавших сословную принадлежность "интеллигенция" в свою пользу. Попросту, нагло присвоивших.

Совписы исторически ничего общего с доревлюционной интеллигенцией не имели. Что ясно показывает всё та же система творческих союзов.

Содержанки государства, зависимые от власти во всём, горячо мечтавшие войти ещё глубже в эту зависимость, - не имели ничего общего с культурой, вышедшей из дворянского сословия, и поэтому чувствовавшей себя в отношениях с монаршей властью, по меньшей мере, на равных. А то ещё, если родословная позволяла, так и взиравшей на неё свысока (гениалогического древа).

Граф Толстой и поручик Лермонтов за социальным заказом не бегали, а тем более за продуктовым. Некрасов - богатый помещик и счастливый игрок - во вспомоществованиях не нуждался. Герцен на "Колокол" у англичан не брал.

Пришло бы в голову Тургеневу купить по дешёвке пудры и духов в Париже, чтобы в Москве втридорога перепродать? Безумный вопрос. Тургенев во Франции барином жил. Это приказчики с товарами туда-сюда по лавкам. У бар голова по-другому устроена, и мысли в ней другие.

За материальной помощью не строились. Это они устраивали благотворительные обеды, а не для них.

Жили независимо, потому что, в первую очередь, были независимы. Экономически и политически. Поэтому и писали что хотели, выражая, в первую очередь, своё независимое "я".

Позже интеллигенция строила свою независимость на профессиональном фундаменте. Чехов, Булгаков, Вересаев - врачи. Блок - юрист. Белый - биолог и химик. Алексей Толстой - инженер. Короленко - агроном. Олеша и Паустовский - учились на юридическом.

Хорошо если талант кормит, а нет, так они были готовы кормить свой талант. Сами. С протянутой никто бы из них не стоял.

Немыслимо.

Система советских профессиональных творческих союзов организовала умственный труд в госучреждение. В трудовой коллектив. Съезды союзов оглашали разработанные государством планы. Писатели принимали обязательства. И отдельно взятый литератор был, попросту говоря, государственным служащим. Государство, принимая в расчёт специфику производства, обеспечивало его всем необходимым, включая элементы бытового комфорта. Чтобы работалось хорошо и продуктивно.

Какими бы хорошими, или плохими - неважно, - ни были отношения совписа с государством, в их основе лежали принципы, исключавшие независимость писателя.

Фундамент отношений - различен.

Один - закладывался под дворец, усадьбу, особняк. Другой - под Воронью Слободку. Писательский кооператив.

Во дворце жил барин, хозяин. В Слободке - обслуга.

Русская интеллигенция и советские работники умственного труда никаких общих точек соприкосновения не имели.

Никакой интеллигенцией совписы не были по определению. Исторически они не могли ею быть. После 1917 года сословия интеллигенции больше не существовало. Объективно.

И называть себя интеллигентом в СССР - это всё равно что играть в хоббитов. Для детей - может и нормально, для взрослых - проявление неполноценности. И умственной, и творческой, и культурной.

Честная служба государству имеет своё собственное достоинство, и многие бывшие интеллигенты нашли это достоинство на советской службе. Первые пришедшие на ум имёна: Валерий Брюсов, Алексей Толстой, Михаил Булгаков, Борис Пастернак, Илья Ильф, Евгений Петров, Михаил Шолохов, Валентин Катаев ... Мощная литература.

Пока существовало полновесное "советское" - в 30-50-е годы - ему служили по убеждению. Не только из страха или корысти.

Демонтаж принципов советской системы оставил совслужей буквально ни с чем. И когда советская идея была Хрущёвым подпорчена, то совписы обанкротились именно что идейно. Всё общество пострадало, но в первую очередь они. Поскольку работали непосредственно на идею.

Осталась государственная кормушка с советской эмблемой, а за ней почти ничего. Обломки.

Кормушку совписы оставлять не хотели ни за что. А служба пустой вывеске с серпом и молотом их попросту свела с ума. Они уже больше не знали кто они, что и зачем. Мысли и поступки возникали самые причудливые. Искали корни, идейных покровителей, духовных вождей. Попадали всё больше на службу к иностранным разведкам, находили (политическое) убежище в "Берёзках" и комиссионках.

Беспардонная эклектика песен Окуджавы пришлась ко двору как нельзя кстати.

Несостоятельность, не имея своего, тянет чужое. Окуджава украл дворянство, кавалергардский мундир, произвёл себя в "ваше благородие". А самоутвердившись, принялся возводить в чины и звания остальных.

Творрряне, - стррройсь! Смирнаа! Сегодня новыя назначения и чинопроизводства.

Назначаю Главную Совесть Русской Интеллигенции взамен безвременно усопшей!

Тебя - в Патриархи!

Ты - Архитетрарх!

Алаверды!

Ку-ка-реку!

Без роду, без племени советские "умственного труда" боготворили Булата Окуджаву. Ещё бы! Его песенки - суть грамотки о творянстве - жаловали подлости вашество. Посредственность возводили в гений.

Да бери выше и больше - вы ж с самим Пушкиным коллеги, чуваки!

Наследники по прямой.

Песни Окуджавы даже плохими в полном смысле нельзя назвать. Это совершенно иное явление. Его назначение было сугубо прикладным. И слово "фольклор" - здесь замечательно на месте.

Ритуал социальной инициации, как свадьба или похороны, - искал эстетического оформления. Коллективное начало и анонимность играли в его создании гораздо большую роль нежели автор. В целом следует заметить: как это ни парадоксально, авторская песня вообще имеет крайне мало авторского - индивидуального. Окуджава это чувствовал и, насколько было в его силах, пытался отстраниться хотя бы от КСП, где уже просто всё тонуло - без имён и фамилий в свалке одного на всех гигантского сального спального мешка. Поэтому на его долю досталось широкое - одно на всех - одеяло - покрывавшее обитателей домов творчества. Искавшие возможность приобщиться к элите пристроились с краю.

Тоже, значит, облагородились.

***

Тема 4. Чужой

По ходу очерка, мы имели много раз возможность увидеть и убедиться, что никакого смысла, кроме низменного потребительства, в жизни у Окуджавы не было.

Рассмотрим теперь его коронную фразу < это мне чуждо > в свете нам уже известного.

Что она значит?

Да тоже самое, что значили у Окуджавы все его < Вера, Надежда, Любовь >, <Александр Сергеевич>, < кавалергард >, < комсомольская богиня>, < по образу и духу>, < мудрые как боги >, < ваше благородие >, < пока земля ещё вертится >.

Т. е. не значит ровным счётом ничего, если сверяться с подлинными историческими значениями - с истинной ценностью: православия, отечественной словесностью, славой русского оружия, честью офицерского мундира, героизмом Гражданской и Отечественной войн, патриотизмом, подвигами, и т.д.

Всем этим, взятым вместе и порознь, Окуджава просто напросто воспользовался в своих шкурных интересах.

Употребил в самом наипохабнейшем смысле этого слова.

Употребил и обобрал; а обобрав, спустил награбленное - 3:1. По курсу тогдашнего чёрного рынка.

Сменял на чеки "Берёзки".

Пара слов о технике. Её следует уточнить, - поскольку мы, всё-таки, имеем дело с переводом нематериальных ценностей в материальные, а это технология довольно тонкая. Стоит обмолвиться о чём-то подобном, как сразу начинается:

- Вот говорят, жиды Россию продали, а нельзя ли мне мою долю получить? И: - Как же это они её продали?

Поэтому довожу до полной ясности. Сначала отвечаю на первый вопрос:

- Свою долю вы уже получили. Песнями Булата Окуджавы.

Пели?
Теперь попляшите.

Что касается технологии продаж, - второго вопроса - то дело обстояло так:

Окуджава использовал сакральные символы русской культуры, всем дорогие имена и понятия для того, чтобы отметить свою к ним сопричастность. Уже примазавшись, он выступал в качестве мистагога, - как бы посвящал и приобщал к таинствам русской истории и культуры.

Целил доверчивых (духовно)страждущих, так сказать, наделяя святой водой, которая, как в подобных случаях и бывает, разливалась из обычного крана-ёлочки над зассаной (помните?) раковиной в комнате писательского дома творчества.

Те, что попроще - хлебали до кровавого поноса. А те, что похитрей, пристроились к доходному бизнесу. Курили фимиам, одновременно создавая дымовую завесу:

- Сомневаться в подлинности дара Окуджавы?! Как можно?! Это кощунство! Его песни - наше причастие к сакральным ценностям!

Ага! Конешно! Счас!

Скажем прямо: в конечном счёте, Окуджава был идолизирован своей группой. Поклонение ему приняло характер культа, и носило все признаки культа в форме городской секты, в принципе ничем не отличной от организации какой-нибудь Марии Дэви Христос. Сформировалась типичная группа (фанатов) фанатиков. С лидером, распевающим псалмы, и бездумной, безвольной, повинующейся лидеру, готовой на всё, подпевающей агрессивной паствой.

Песни Окуджавы, таким образом, играли культовую роль в узкоспециальном, отнюдь не в общекультурном значении этого слова, что само по себе снимает вопрос об их художественной ценности.

Сусальность, высокопарность, характерная монотонность исполнения, экстенсивная эксплуатация эмблематики, в том числе раннехристианскй - "форель золотая" и пр., откровенные молитвенные обращения "господи, дай же ты каждому" - теперь находят полное объяснение, вставая на свои места, и освобождая чужое, занятое безо всякого права место.

Распевая акафисты, якобы Надежде, Вере, Любви, превозносили и славили на священный лад, самого Окуджаву

Искусство не занимается созданием культов, оно само культ, и культивирует иключительно Красоту; требует для своего создания мощной индивидуальности, т.е. личностно по своей принципиальной природе, и поэтому не имеет ничего общего с фольклором.

Выспренная молельная самодеятельность Окуджавы ничего общего с искусством не имеет. И грязное сектантское коммунальное капище - не концертный зал.

Что он там пропел-то? - "мне надо на кого-нибудь молиться", "по образу и духу своему".

То есть он молится на себя самого; и выходит, что на него и следует молиться. На московского муравья.

Божество на букву "у".

У(божество).

Вот уж правду говорят про такое - ни богу свечка, ни чёрту кочерга.

Старый окурок.

Почтенный пастырь (почти святой) стриг со своих овечек, забавляясь их нежным, умильным блеяньем. Истребить стадо за здорово живёшь было не в его интересах. Много вложено сил и труда.

Пустил под нож, взяв хорошую цену. Рыночную.

Сдал - буквально - на (пушечное) мясо.

Люди пришли к Белому Дому защитить Конституцию, свободу, молодой парламентаризм, а Окуджава подписал письмо чтобы людей расстреляли. Его ведь попросили письмо подписать не просто так, а как пастыря. Как высокий авторитет.

Уполномоченный своей группой говорить от имени общества, Окуджава получил голос, равный нескольким десяткам и даже сотням тысяч голосов. Письмо, подписанное деятелями культуры, в каком-то смысле, было эквивалентом референдума: - Давить танками и бить снарядами.

Побили и подавили.

После этого победители, заполучив всю власть, никем не контролируемые, разграбили и продали Россию беспрепятственно.

***
Окуджава в накладе не остался. Друг Гайдар прислал ему на сладенькое.

квартира машина дача квартира машина дача квартира машина дача

Много ли надо человеку чтобы встретить старость.

***
Они все чужды мне. И я им всем чужой.
***

Эпилог. Финальная Гастроль

Последние годы жизни ничего не добавили и не изменили. Новые события, углубляя черты, навели резкость. Уточнили известное.

Популярность барда резко пошла на спад, и он стремительно терял поклонников. Лишь отчасти это объясняется историей с письмом. Главная причина была в том, что Окуджава морально устарел.

Ходкий товар, которым он много лет прибыльно приторговывал - самодельные патенты на интеллигентность, причастность, творянство, духовность - потерял былую привлекательность. Никто больше не подписывался на арбатское дворянство.

Не покупались, и не покупали.

Преуспевающие новые русские брали всамделешние дома в центре города, в том числе, и на Арбате. Мечта натурализовалась; мастурбация под гитару на виртуальный благой образ, при возможности благоденствовать, ублажая себя, в реале, представлялaсь абсурдным извращением.

А те, кто не разбогател - колотились чтобы свести концы. Кошмар обнищания, как шторм, разметал квазирелигиозное доперестроечное. Самоубийственная работа на износ - единственное, что давало выжить.

Оставалась: либо обратиться лицом к реальности, встретив её как она есть - либо потерять себя в тумане более современных иллюзий, созданных уже новыми мастерами-иллюзионистами - восходящими звёздами глянца.

Дело Окуджавы завяло. Он сильно сдал, из него сыпался песок. И чтобы ни говорил там друг Жванецкий, песок этот не был золотым. На старости лет охотнику за удачей снова приходилось рыть землю.

А что, собственно, оставалось? Высиживать яйца и ждать алхимического чуда - превращения иссушённой старческой плоти в драгметалл.

Testis в aurum?

Безнадёжно.

***

Пишет многолетняя, верная подруга Окуджавы Инна Лиснянская:

"- Сейчас сколько хочешь бардов, - и [ Окуджава - Е.Л.] показал мне какую-то газету, - видишь вот рейтинг, посмотри на каком я месте - на двадцать втором, а мест всего двадцать пять. Так что мы с тобой постарели и устарели."

Следил за газетными рейтингами; ничего хорошего.

В запасе у него оставался всего один трюк. Или: ещё один трюк. С какой стороны посмотреть.

Публичное покаяние.

Старая штука?

Да, старая.

Спасёт ли положение?

Спасти - не спасёт, но может, слегка подрумянит. Прежде работало без осечек, а сейчас и выбирать-то было не из чего.

Но Окуджава тормозил - сомневался, что выгорит, и что номер пройдёт. Слишком уж часто каялись в последнее время; и потом это была его последняя надежда. Только недавно он сбросил партбилет, клялся в верности Ельцину буквально на крови, - и развернуться сразу, вдруг, на 180? Не поверят.

Сомневаясь, он тянул, выгадывая подходящий момент.

А пока, не теряя времени, репетировал среди своих.

Инна Лиснянская: "Булат сокрушался, что подписал письмо в защиту Ельцина, поддержал в сущности, стрельбу по Белому Дому, а это, мол, ни к чему не может привести, кроме полного развала демократии."

Тут уж и старая подруга не выдержала, мягко заметив, что "романтический оптимизм" как-то слишком странно сочетается у Окуджавы с "реалистической трезвостью". И напомнила как во времена хрущёвской оттепели он напролом лез в КПСС. ( Инна Лиснянская. "Хвастунья". Москва. Вагриус. 2006. стр. 429-430)

Короче, Окуджава решил, что лучше с покаянием повременить. Хода биологических часов он не чувствовал. А умирать уж точно не собирался.

- Сердце, - тебе не хочется покоя?

Какое покоя! Жаба душила беспрерывно.

" Вскоре после очередной болницы Окуджава мне позвонил, я долго его убеждала не ездить ни в какой Париж. - Нет, Инна. Сначала поеду с Олей в Германию, подзаработаю - и в Париж."

***
Куплю себе Волгу, костюм с искрой, и - в Ялту!
***
Совслуж - по социальному положению, стяжатель - по склонности и вкусу, беззастенчиво присвоив наследие русской культуры, нагло выступил от её имени. Самозванец, подыгрывая себе на гитаре, взялся сыграть роль духовного лидера. Его "вокал" - все лишь подголосок этих выступлений - аккомпанемент грязным гешефтам на духовности, за счёт которой Окуджава в течении многих лет бесстыдно наживался. Роковая страсть к наживе, в конечном счёте, сделала его участником кровавой политической провокации. Она же привела Окуджаву к полному и окончательному банкротству и разложению. Политическому, общественному, личному.

***
Чтобы дописать нашу историю до конца, придётся вернуться в самое её начало. Совсем ненадолго. Эта особенно приятно и легко, поскольку требует усилий исключительно одного моего воображениия.

Заспанная бухгалтерия районной бани. Стол, засыпанный ворохом бумаг. Счетовод Верочка с размаху бъёт по костяшкам счётов. Чёрное ночное небо смотрит в комнату из-за отогнутого края белой занавески. За окном видны похожие на зачехлённые подлокотники кресел, горбатые, заснеженные ветки ближних деревьев.

- И чего так стоять без толку, - не поднимая головы бурчит Верочка, - завтра ревизия из области ...
- Из-за облачности?
- Глохните вы от этой водки, господи. Из области. Ревизия.
- Есть ли надежда, Верочка?
- Ревизия. И что вы там всё высматриваете-то за окном?
- Деревья.

Вообще-то я принципиальный враг литературщины, но бывает, что всё происходит без спроса, помимо меня, - и то ли читал, то ли учил наузусть, - мысленно вижу и слышу:

Whose woods these are I think I know -

И я знаю, и он знает, и я знаю, что он знает, какие это деревья собрались за его окном.
***
В лесу раздавался топор.
Tags: Старый Окурок. Окуджава
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 28 comments