obgyn (obgyn) wrote,
obgyn
obgyn

Ефим Лямпорт. "Независимая газета", 09.12.93

10 000 ФУНТОВ ЛИХА
Несвоевременные заметки о премии Букера

Из Острот Оскара Уальда: "Между англичанами и американцами много общего. Если бы не языковой барьер..."

Примеряя сказанное Уальдом к России и сравнивая нынешнее десятилетие с началом 80-м годов, кажется, можно повторить вслед: у людей живущих в России сегодня, много общего с жившими тогда, вплоть до того, что это те же самые люди, есди бы не одна мелочь - языковой барьер.

У меня нет вопроса - отчего он возник. И если я взялся писать об этом, то лишь затем, чтобы поделиться некоторыми сопутствующими соображениями из области - может быть, сразу непонятно - хоршего вкуса.

Мы говорим Л подразумеваем П (не Пушкин)
Мы говорим П подразумеваем Л (не Лермонтов)
Мы говорим не Лермонтов подразумеваем Лета Лорелея

Три строки из "Tristia" поэта Михаила Сухотина достаточно тонко иллюстрируют ходы, по которым человек ускользает от оскорбительных для пристрастного (хорошего) вкуса стереотипов. "Назови любой фрукт", - просит детский тест, поджидая слово "яблоко". Нужно очень выворачивать язык, чтобы, преодолевая иннерцию подчинения, сказать "Груша!". Нужно очень хотеть её преодолеть. Но это желание возникает лишь тогда, когда следование общепринятому невыносимо - как натёрший шею воротник.

Что заставляет пренебрегать накатанной простотой языка? Подтверждённым смыслом? Ведь у шаблона есть одно безусловное преимущество - опыт. По-видимому, существует опыт и другого порядка, более ценный, а значит, предпочтительный...

Чувство свободы может дать выбор. А чем он менее зависит от выгоды, явной или мнимой, тем вероятнее (для выбирающего) верность принятого решения. Чем более вопреки - тем менее вероятно, что действия, поступки, мысли навязаны. Наперекор - помогает избавиться от подозрений, рефлексии или от угрызений совести - в последнее время я путаю эти вещи ...

Слово "советский", если обратиться памятью в недалёкое прошлое, вспомним, было не просто названием страны - Советский Союз. И не только именем политической структуры - Советы Народных Депутатов. Вместе с тем оно было маркой жизни - советский образ жизни. Им обозначались чувства и побуждения - советская мораль. Мудрость - советская философия. Да что там! Даже шампанское было "Советское".

Этого слова сделалось столь много (и оно претендовало на столь многое), что невожможно стало держать его во рту. И "совок" вместо "советский" попало в речь как спасательный круг.

Совок - это фамильярное обращение к великому и могучему: раз двинет - и всё. Совок - амикошонство, которое могло дорого стоить.

Язык нужен не только для того, чтобы объединять, помочь добиться понимания. Бывает, он необходим совсем для другого - отделить, обособить говорящего от прочих. Такое обособление произошло: "совок" - стали говорить те, кому "советский" царапало горло.

Уже одно желание быть не как все ставило этих людей в положение не совсем советских людей. Слово - оно одно - давало статус фронды. И всерх того, имелся побочный эффект: привкус исключительности. Он тешил тщеславие: приятно чувствовать себя свободным. Но свободным среди рабов и тупиц?! Пожалуй, когда это чувсвто стало главным - чувстсво превосходства выговаривающего "совок" над всеми прочими, тогда-то и началась история нового подлого слова.

После того как Союз исчез, можно было ожидать, что и "совок" исчезнет, уйдёт, растворится на кончике языка. Но всё произошло по-другому: "совок" стало Главным Государственным Словом. Им описывают наше прошлое - солдат Чонкин. Настоящее - телеголовы с экранов, журналисты в газетах. А если разговор идёт о будущем, так ведь оно продолжение прошлого и настоящего. ... Мы заплёваны "совком".

Слово отстранения стало словом "глумления". "Совок" - уничижительная характеристика, подразумевающая: ничтожество, ни на что не годный, нечистоплотный, вороватый - оттенков много, но цвет один - чёрный. Языковой барьер, придуманный для защиты, превратился в безжалостный танк, он катит и наезжает, и крушит своих создателей и всё кругом без разбора.

"Совок" - слово маслянистое и гадкое. От него хочется отмыть и руки и уши. Укрыться. Но куда?

Михаил Сухотин - хороший поэт, наверное, чуткий человек.

Мы говорим o dolce napoli подразумеваем вой волчий на поле
мы говорим con armonia подразумеваем Конармия Конармия
мы говорим Santa Lucia подразумеваем сам-то ты не лучше, сам-то ты не лучше

Делать нечего. Кроме как строить новый языковой барьер.

Советский. Советский. Советский. Советский. Советский. Советский.

АБРАМОВЫ ШТУЧКИ
А. Терц (А. Синявский). "Спокойной ночи". СП "Старт", Москва.

Абрам Терц - Андрей Синявский - история человека-псевдонима, псевдонима-человека. Человекапсевдонима. Эта история в романе "Спокойной ночи" - наиважнейшая.

Самый главный вопрос: зачем? Зачем Синявскому нужен Абрам Терц? Первый ответ: сбить с толку КГБ, чтоб не сразу отыскали концы - писателя, публикующегося за границей. Ну хорошо. А дальше?

Дальше ... Не стоит торопиться. Асоциальная фигура вора находится в сложной и интересной позиции. Чего стоит хотя бы: в законе и вне закона одновременно. Такое положение: вне государственного влияния - позиция-оппозиция, причём подразумевается, что вооружённая. Тут же предполагается: побег из социалистической зоны. Тут же: игнорирование закона, власти, строительства коммунизма в отдельно взятой стране. А вместо всего этого: свобода, вольная воля - пока не поймали; свой ум, своя совесть, свой талант. И это превыше всего.

Нельзя не признать, что в сравнении с общепринятыми нормативами тип маргинала и отщепенца "социальней" и нравственней. Писатель Андрей Синявский сделал свой человеческий и эстетический выбор. Нравственный вектор совпал с художественным. Так бывает. Но крайне редко. Синявскому повезло. Или нет - разве могло повезти Синявскому, никчемному советскому доценту? Ни-за-что! Это Абраму Терцу подфартило.

Опыт Синявского - психологический опыт. Сначала этап расщепления: вот Терц - доцент Синявский; затем преобладание Терца (куда ж деваться, когда тут арест, следствие6 суд, тюрьма.) А теперь, собственно, этому посвящём роман "Спокойной ночи", Синявский анализирует историю происхождения и жизни Абрама Терца. Двойничество как судьба, как литературный опыт, социальный эксперимент, мятеж, стало поводом к размышлениям, переживаниям. В тоге: книга.

Вот почему в эпоху кризиса романа Синявский был обречён написать нолноценный роман. Сверхполноценный. В нём целых два героя, а их происхождение и судьбы непосредственно следуют изгибам истории.

Фундамент всего - классический художественый психологизм. Русский роман тактично корреспондирует с Уальдом и Стивенсоном ("Портрет Дориана Грея", "История мистера Джеккиля...").

Псевдоним как талант. На этом можно было бы и споткнуться. И упасть. И больно расшибиться. Но Синявскому (на сей раз Синявскому) повезло. Личность конфликтует с обществом не только в СССР. Конфликт этот общеисторичен. И повсеместен. А значит, люмпен как социальный тип - герой времени и литературы. Нынешняя российская повседневность - подтверждение, в общем-то даже не нужное, сказанному.

Премиальные коллизии настигли Абрама Терца на горячем. Он опять вне закона. Опять попёр против власти, вступив на этот раз в преступный сговор с небезызвестным диссидентом В. Максимовым, взялся за старое. Напрасно надеялись, что завязал. Мутит воду, шкура!

И о каких премиальных тысячах может идти речь? Спасибо, если не посадят. А то ведь большой срок могут накрутить - рецидивист.

"...В САДУ СОЗРЕЛИ ВИШНИ"
И. Оганов. "Опустел наш сад". Народный балаган. "Новый мир", №5, 1992.

Рекламный неон полотен Рериха, кажется, теперь почитают за искусство. В связи с этим возьму на себя труд объяснений: за целым рядом цветов, красок - в культуре закреплено символическое значение. Алый - кровь, ярость, вино, любовь. Белый - невинность, чистота, августейший траур. Чёрный - смерть, тоска и т.д. Стоит ли продолжать?

Картины Рериха эксплуатируют цветовую символику и представляют идейные схемки - иллюстрации к философским претензиям художника.

Сочинение Ивана Оганова следует рецептам тибетского отшельника. Заданная тема: "Опустел наш сад", что следует понимать так: "Смерть пришла". И далее - череда хрестоматийных иллюстраций - символов нужного профиля: "запах мертвых яблок"; иллюзорные марш-парады покойников; люди-зомби; обязательная дорога-путешествие в страну мёртвых; роковая гадалка; безногий юноша с лицом Гамлета, перепачканным пудрой; женщина рожающая камень; уюийства домашних животных, из которых сочится похожая - на что? - правильно, на вино - кровь.

В целом напоминает клип-кошмар, да нет, не напоминает, так оно и есть. Но клипы бывают хорошие. Этот - посредственный. Малооригинальный.

"Новый мир" - в своём репертуаре. Доводящий до оскомины шаблон преподносится как оригинальная штучка. Гвоздь. И прямиком на премию Букера.

Растерянность и бессилие журнальных работников могли бы даже вызывать сочувтствие, но результаты столь чудовищны, а упорство, с каким они продолжают множить бездарные публикации, столь неукротимо, что возникает необходимость в дихлофосе.

Конечно, сочинения А. Кима, В. Астафьева, Л. Улицкой - "шедевры", которых не превзойти никому. Однако народный балаган И. Оганова расположился невдалеке. А я могу лишь удивляться, отчего ему не нашлось места в финальном наборе.

БЫЛ ТАКОЙ ГОРОД
Ф. Искандер. "Человек и его окрестности". "Знамя", №№ 2,6,11, 1992.

Не знаю, кто как, но я узнал и полюбил Грузию по Искандеру. Никогда мне не приходило в голову отделять Абхазию от Грузии - я воспринимал деконкретизацию Мухус - так, что есть такой город, неважно какой, неважно где, потому что вся страна похожа на него.

Солнце, море, горы, счастье, мудрость, лукавство, безграничное обаяние и безмерная талантливость - такими я до сих пор вижу грузин и Грузию, абхазов и Абхазию, таким для меня был и остался Фазиль Искандер.

Роман "Человек и его окрестности" написал другой писатель. Тёзка и однофоамилец. Это подделка под Искандера. Судите сами: рассказчик Фазиль Искандер, самоироничный резонёр, самой своей интонацией настраивал читателя на некоторую необязательность своих рассуждений о жизни. Дескать, что я, что мои мысли главное - рассказать вам обо всех, кого я знаю и люблю. О дяде Сандро. О мальчике Чике. О бесчисленной родне и знакомых. Обо всех. А когда я расскажу вам о них, вы полюбите их так же, как я. Они станут вам друзьями и роднёй. Я делюсь с вами своим богатством и счастьем.

То, что Фазиль Искандер - писатель, забывалось мгновенно, и это была самая большая победа Искандера, потому что его искусство - любовь и доброта.

Но и сам автор, хотя это выглядит непоследовательно, не оставался в тени. Человек, умеющий столь самозабвенно рассказывать, представляется таким же замечательным, как и его пероснажи. И, может, даже лучше.

Самодовольный резонёр дискутирующий с Лениным и Сталиным - автор "Человека в пейзаже" - с точностью до наоборот копирует Искандера. Но разве мой любимый писатель стал бы заниматься такой чепухой? Он со свойственным ему великодушием мог бы только пожалеть, как и сделал в рассказе "Пиры Вылтасара", о пропащей жизни отличного грузина, из которого вместо домовитого хозяина получился Всесоюзный Пахан.

Мой любимый писатель Фазиль Искандер в жизни не стал бы глумиться над душевнобольным. Безумцы его рассказов - предмет любви и заботы. В крайнем случае - незлой досады. Самозванец изгаляется над безумцем, выдающим себя за Ленина ...

***

Мой любимый писатель Фазиль Искандер по-прежнему сидит на веранде кафе, залитой южным солнцем, в компании дяди Сандро. Они пьют кофе с коньяком и рассуждают о жизни. Мухус раскалён. Полдень. В полуденной тишине - стоит прислушиться - доносится шум прибоя.

Вечность и память охраняют достоинство и покой.


Продолжение следует ...
Tags: Независимая газета
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments