obgyn (obgyn) wrote,
obgyn
obgyn

Ефим Лямпорт. "Независимая газета", 11.02.94

ЖИЗНЬ ПО КРИВОЙ

А. Мелихов. "Изгнание из Эдема" (Исповедь еврея).
"Новый мир", №1, 1994

Сверхсубъективное сочинение А. Мелихова, опубликованное в первой новомирской книжке этого года, производит редкостное по силе впечатление: монолог еврея, точнее, полукровки, осмысливающего свою жизнь и всю жизнь - жизнь вообще - с одной-единственной точки: взгляд отверженного. Эта глубоко личная проблема, вплетённая в десятки - социальных, национальных, психологических, исторических, фольклорных - всего не перечислишь - эпизодов становится содержанием и судьбой. Повествованием.

Сила и слабость - обычно производное одного и того же, но получившего развитие в разных направлениях: когда в один замечательный день Лев Янкелевич Каценеленбоген узнал - он наполовину еврей, то почувствовал себя евреем и только евреем; мир, до этого момента стройный и однородный, - русский мир перекосился. В нём возник изъян. Из него изъяли юного Каценеленбогена.

Единство, по мнению героя, - достояние большинства, русских; составляя Единство, принадлежа ему, русские избавлены от рефлексии, а значит, принадлежат миру бездумной гармонии - Эдему.

Дефектный, иной, непохожий, нерусский - отчуждён от большинства, ему никогда с ним не слиться, не предав своей инаковости. Никогда не обрести вновь непосредственности неведения. Узнав однажды, кто ты, от знания не избавиться. Еврей отлучён от Общности и отлучён от непосредственности - из райского садочка калиткой под зад.

Жизненные ориентиры героя Мелихова можно в равной степени счесть спорными, и бесспорными. (У меня, еврея, они, к примеру, иные и отталкиваются вовсе не от моего еврейства.) Любое суждение оспариваемо. Невозможно да и не нужно оспаривать результат: великолепный монолог, изобилующий деталями, красочными эпизодами, жанровыми сценами, несмываемыми афоризмами. Заразительное, одержимое сочинение, напружиненное вполне конкретной волей, чётко нацеленное, выносит в неожиданное место. Оно летит в другое пространство: там нет нацменьшинств и нацбольшинств; нет единого общегосударственного или национального счастья.

Было бы неправильно, обо всём договорившись заранее, не показать ни кусочка из расхваленного: "Это было время, когда взрослые не делились на высоких и маленьких, на блондинов и брюнетов, на красавцев и уродов - все они были одинакового "взрослого роста"... Тем более они не имели национальности, а были просто люди. Но откуда-то я уже знал, что "просто люди" и "русские" - это одно и то же. Меня окружали просто люди, мне светило просто солнце..."

"Непросто" началось, когда собственная нерусскость закрыла "просто солнце", оторвала от "просто людей".

Мальчишки рассказывают друг другу о геройстве родни на войне:

- А мой дядя Вова как выстрелит!
- А мой дядя Миша как даст!
- А мой дядя Зяма... - Смех в зале.

Маленький Лёва Каценеленбоген ни за что не хотел оставлять, поначалу не хотел, счастливый мир Эдема. Ради этого он похоронил - забыл - вычеркнул погибшего на войне дядю Зяму, свою еврейскую половину, чтобы потом - теперь вспоминать, подбирать, выскрёбывать, вписывать в свой монолог дядю Зяму, отца Якова Абрамовича и ещё, ещё... - все соблазны, когда был готов стать как все; когда платил, собирался заплатить, не платил единственной востребуемой монетой - предательством.

По крайней мере для Каценеленбогена это так: предать самого себя, сделаться, показаться хуже, чем есть - цена возможности жить со всеми. Не выделяясь - быть своим.

В этих странных, страшных, но бесспорных расчётах - итог всегда один: не сходится. Каценеленбоген не сходится с миром. Он в остатке.

А мир? Мир поделён: "Этносов у на было три: ингуши, казаки и детдомцы - они тоже (и ещё как!) обладили главным (единственным) признаком этноса - Единством".

Весь монолог - фрагменты, они выныривают один за другим из взволнованной, как море, памяти, несутся к берегу, разбиваются, захлёбываются, наскакивают друг на друга, теснятся - и не кончаются, не кончаются; с какого-то момента становять неотличимыми, утомительными, навязчивыми, будто бусины чёток, - обресённые подчиниться воле рассказчика. Надо сказать: безысходной воле.

Ингуши бьют казахов, казахи ингушей, ингуши "детдомцев", детдомцы ингушей и казахов - замкнутый круг. Круг ада? Ведь не на земле живёт эдемский изгнанник.

Бытовая, обычная ситуация для него - всегда испытание самолюбия, достоинства, злой экзамен: "Слова рождало мечту, мечта рождала усердие, которое, как известно, всё превозмогает: я обратился в велокентавра - гонял без рук, без ног, без глаз, но я во всём этом выкладывался до тех пор, пока не становился уважаемым, но не первым человеком: ведь первенство - это опять одиночество".

Между Единством Эдема и Одиночеством Человека разрывается Каценеленбоген.

В конечно счёте Эдем - это ложь, повествователь задним числом готовит подмену: Эдем (тот ешё!) - райский уголок - однородность - изотропия - одинаковость во всех направлениях - "В мире без чужаков не бывает несчастных. И счастливых."

Мысль и осмысливание - главное противопоставление бездумному счастью Эдема. В мысли заключены сила и роковой надрыв. И отчасти художественная победа, в равной мере её можно приравнять к поражению: с одной стороны - жгучее желание всё до мельчайших подробностей вспомнить, понять, до всего докопаться; с другой - мясорубка комментариев, сжёвывающих живые картинки воспоминаний. В результате - круг. Кольцо. Безысходность. Одиночество.

Уже трудно понять, о каком одиночестве идёт речь: о безвыходном одиночестве разума, взявшегося за непосильное; об одиночестве еврея; или о причине и следствии, когда банальная отправная трансформируется в общекультурную, современную драму. Всё понимающая, всё осознающая мысль - ничем не может помочь своему хозяену. Хозяину?

...Между рабством Бессмыслицы и рабством Разума ...

Очевидно, что за всем за этим стоит если не порочность, то порок, некий недостаток, действительный ущерб, не позволяющий сойти с избранной дороги; а она - уже ясно - она ведёт в никуда.

Всему виной несчастный случай - простой несчастный случай: дети играли, бросали на огонь порох и не заметили, как в пламя закатилась бутылка с гремучим боеприпасом. Взрыв. Эту историю - ещё одна бытовая драма - Лев Яковлевич Каценеленбоген рассказывает напоследок. Он крив. Одноглаз. С самого детства.

Не правда ли, обстоятельство, объясняющее многое: сверхсубъективную точку зрения. Блуждание по кругу.

Мне не хотелось бы делать обобщение - всё-таки перед нами частная судьба. Исповедь еврея. Впрочем, метафора тянет загребущие лапы и без моих понуканий.

Я не постарался перессказывать эпизоды: во-первых, сложно выбрать, который лучше, во-вторых, все они великолепны; я не старался интерпретировать - мне всё равно не перещеголять Каценеленбогена (пусть раз и навсегда извинит меня А.Мелихов), я пишу о другом. Об одноглазом, сказавшем в похвалу родному брату: "Я и сегодня не знаю человека более верного, чем Гришка: верность его замешена на очень надёжном цементе - на брезгливости к неверным".

Может ли свет рождаться из темноты? Хорошее из плохого? Мудрость из ненависти к глупости? Зная все плохие места, обходя их дальней стороной, не выходит - ну не выходит! - выйти на хорошее место. В лучшем случае разве вечное блуждание. Вечное заблуждение.

Век идёт по кривой. Куда он хочет взобраться? Лишённый какой-то своей неимоверно человеческой части, выбитой в детстве дымом, взрывом, огнём. Не способный на любовь. В лучшем случае он дарит снисхождением. Не греет.

Нация, Государство, Реформы, Контрреформы - кривы, как крив Каценеленбоген; кривясь, мы обходим их кривой стороной. И только прошлое (кривое, пока было настоящим), но невозвратное, а от этого безопасное и милое - Единое - Неделимое - Наше Всеобщее - способ заменить счастье.

"Я мирюсь. Но иногда тоска по Родине становится невыносимой: нам целый мир чужбина, отечество нам наш Сталинобад. Ленинград, Волгоград, Целиноград и Степногорск. Моё отечество - не Россия, а СССР. То есть Советская Россия...среди битого кирпича, колотого бетона, драных брёвен...на душу мне снова опускается покой. То есть безразличие. То есть счастье."

Кажется у нас нет другой судьбы. Дрянь кавычек отваливается прочь. Так нельзя? Нарушение всех конвенций? Да плевать я хотел на всех ваших конвенций! С трамвайным билетом - никого! - никого - не впустят в самолёт.

Моё отечество не Россия, а СССР... То есть - Советская Россия... То есть - безразличие. То есть - счастье. Кажется, у нас нет другой судьбы?

***

Но если не горячась: перед нами новый бесконечный тупик - очень удачный литературный опыт индивидуалистического сознания. По-видимому, у него ещё достаточно сил.
Tags: Независимая газета
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments