obgyn (obgyn) wrote,
obgyn
obgyn

Этим Летом В Оклахоме ( Путешествие на край перспективы )

Утро.
Роса.
Розы.





Два куста - прямо под окном.

Возле гаража какое-то растение на толстом, мясистом стебле, как его по имени - не знаю, с огромными красными цветами. Быстро опадают, а через пару дней снова распускаются. Махровые такие.





Колибри, - не поверите, - я сам своим глазам не поверил. Подумал, что это какая-то сумасшедшая стрекоза, - зависла на уровне пояса, метрах в полутора от меня, - шасть вперёд, шасть назад. Т.е. задом наперёд летает.

Пригляделся, - птица.

Расспросил в округе. - Да, - говорят, - а чему удивляетесь, это они самые и есть. Колибри.

Кормушку мне для них подарили.

Одно название что "кормушка", по сути - поилка. Готовишь сахарный сироп, наливаешь, подвешиваешь к дереву, колибри эти прилетают, и прямо беспосадочно, с воздуха, пьют, со страшной скоростью мельтеша своими крыльями. Висят в воздухе и пьют. Хоботками. Похоже на дозаправку военного самолета. Напьются сиропа, и полетят бомбить.

Во дворе дыня выросла. Сама. Путалось что-то такое, по земле вилось. Откуда ни возьмись - дыня. Маленькая, правда, канталупа. Но ничего, - сорвал, разрезал, съел. Вкусная оказалась.

Фермеры знакомые парное молоко по утрам приносят. Густое. Упоительное.

Оклахомский мёд. Ну что про него? Ароматный. Золотистый. Сладкий.

Воздух. Хотите знать про летний воздух в Оклахоме? Одно слово - благоухает. Цветами, лугом, горячей землёй.

Редко мимо машина по дороге проедет. Так-то всё тишина; покой.

С утра - вдохнёшь, запьёшь молоком, заешь мёдом, ничего больше и не надо.

Утонул.

Беспамятное блаженство.

Забытье.

Чашка молока. Чашка кофе. Вечерний чай со свежей, изумрудной веточкой мяты и лимоном.

День за час проходит.

День да ночь сутки прочь.

Самого себя совсем никак не ощущаешь - и есть ты, и нет тебя. Всё время нужно самому о себе напоминать. Никакой вокруг враждебный силы, никаких углов - ни острых, ни тупых. Ноль сопротивления. Пропадаешь в бесплотности. Как неверное воспоминание, с краю задремавшего мозга маячит, что где-то что-то об этом читал или слышал. Предупреждал будто кто. Вроде бы недавно даже. Память предаёт. Подсказки не помогают: собственные книги, закладки, тетрадки выглядят как чужие.

Другой их читал, выписывал, помечал.

Зачем?

Столько солнца и пространства вокруг, что книжные страницы кажутся, по сравнению, слепыми, узкими, тесными. Глупая мудрость. Сама себя пережившая, разжевавшая, поглотившая; суетливая и многословная. Тягостная как нужда.

Не нужна.

Попалось, всё таки, на глаза, хотя и не искал особенно:

"Идилические состояния в нашей современной жизни имеют также и тот недостаток, что эта простота, эта домашняя или деревенская атмосфера в чувстве любви или наслаждении чашкой хорошего кофе на вольном воздухе и т.д. очень мало интересны и т.п. поэт отвлекается от всякой связи с более глубокими перипетиями, с более содержательными целями и отношениями."

До чего же старорежимный дед. Кислый старик. Створаживает молочные реки, мутит сладкий кисель берегов. С вечными претензиями на глубину и содержательность.

Тягостное наследие девятнадцатого века.


***

"Кааак прекрааааасен этот мииир" - Гегель, что ли тоже, слова сочинил?

***


Про "цели и отношения" мне особенно понравилось. В смысле, тронуло. Где их взять-то? Молчал бы уж, баламут.

***


Региональный слёт байкеров в местной харчевне.

Неформалы на винтажных Харлеях.

Слетелись.

Поставили в аккуратную линейку похожие на первые опыты в школьных прописях слегка наклонённые загогулины мотоциклов. ( - Тише! Тише! Мы овладеваем необходимыми элементами. Буквы начнём со второй четверти.) Аккуратные такие. Правильные.





С высокого крыльца открывается отличный вид. Далеко гляжу.

Как на стрельбище.

Не промахнёшься.

Из трещин бетонной парковки лезет мрачная щетина сожжённой травы, жмутся к ногам затоптанные бутсами, готовые исчезнуть, предполудённые тени.

Шестидесятилетние отроки с высокими, совсем без морщин, выросшими до макушек чистыми лбами, сощурившись, смотрят вдаль.





Скупо роняют слова. Голоса - исключительно в басовом регистре. Упрямые животы затянуты в тугие корсеты фирменных косух. Стальные цепочки, жёлтые заклёпки и черная кожа горят ярче солнца.





Прикуривают от высокого пламени огромных, не гаснущих на ветру зажигалок длинные коричневые сигареллы, и медленно выпускают густой, как варенье, сладкий, ванильный дым.






Спутницы, - девушки на пятом десятке - влитые в высокие сёдла





и упакованные в штаны с бахромой.





С бёдрами такой крутизны,






что взойти побоится и опытный альпинист с ледорубом, в ботинках с шипами, и с тремя надёжными, которые не предадут никогда, товарищами на подстраховке.






Волосы, заплетённые в косу, - убраны в специальный, на кнопочках, кожанный чехол или под бандану.






Преувеличенно округяют глаза, - делают большие глаза; а голосов вообще не слышно. Молчат.

Преданные, сильные и верные -
настоящие женщины настоящих мужчин -
преданных, сильных и верных.

Одна из них мне улыбнулась; от этого я расстроился окончательно.

Подъезжали по двое - парочками, что понятно, и вопросов не вызывало. Марьяж, святое дело. Либо втроём, - что озадачивало. Кто он? То ли общий друг, то ли оруженосец, то ли бывший поклонник, так сказать, прекрасной дамы, со временем превратившийся в общего друга. Третий, который обычно лишний, выглядел неуместно в общем контексте манифестации консервативный феминности и маскулинности, взращенных на почве военно-патриотических клубов, не допускающих мысли обо всяких там богемных лямурах де труа.

Жамэ! Импосибль!

Плодотворнее всего, в плане чистого интеллектуализирования, было бы рассматривать третьего как латентное, подсознательное выражение кризиса патриархальных ценностей консервативной части среднего класса, типа: - Коготок попал, всей птичке пропасть.

Ещё правильнее было бы не заниматься на жаре чепухой, изображая из себя социального следопыта, а по-хорошему отвалить в харчевню, за столик, в тенёк, и листая что-нибудь иллюстрированное, пить там до вечера ледяной чай.

А ещё лучше - уматывать отсюда подобру-поздорову да поскорее, и не отсвечивать линзой фотоаппарата и беленькой панамкой, явно бросавшим нестерпимый стилистический вызов клёпаному и татуированному ордену мотоциклистов.

Нечего взять там, где заведомо ничего нет. Где конец перспективы.

***


Возвышенное, в общем-то, тоже водится в наших краях.






В двадцати минутах езды - Священный Город.






Ни в чём не обездолены.

Отличный подъезд. Просторная автостоянка. Справа - чистые туалеты. Слева - магазин сувениров. Хорошо, цивилизованно.

У входа, на внушительного размера скрижали, размещена мутновато скомпанованная информация.






Света она особо ни на что не проливает. Наоборот. Отрывистые фразы, со спорадическими вкраплениями многоточий, придают тексту, написанному неровными белыми буквами, отчётливо апокрифический характер. В том смысле, что за руку так просто не поймаешь.

"Бог был здесь" - уверенно сообщает первая строка. Учитывая Его вездесущий характер, оспорить это положение возможным не представляется. Дальнейшее содержание, едва прикрывшись фиговым листком приличия, т.е. бегло упомянув сходство местной природы с природой древнего Израиля, предстаёт в позорной наготе хищного захватнического инстинкта, попирающего не только авторские права, но и выбор самого Бога, и носит характер разнузданной саморекламы, презревшей саму идею совести и стыда. Утверждает, что в силу общих и частных достоинств здешних мест, события обоих заветов просто-таки не имели никакой возможности случиться на другой земле.

Характерная кульминация мировых претензий империализма. Пиратское расхищение экслюзиных прав Святой Земли.

Дух этих древних гор
заповедника природы и человеческого духа
эти земля и небо подобны земле
на которой жил и ходил Христос
распятый с первыми лучами восхода

Духовные мотивы в тщательной пропорции перемешены с экологией и краеведением. Место Силы.

Сам объект - Священный Город - сооружение из природного камня, напоминающее средневековый замок.





Наглядно воплощает местное представление о древнем Иерусалиме, Голгофе, Гефсиманском Саде, муках, смерти и воскресении Иисуса Христа.





На стендах представлены фотодокументы.





Распятый, мускулистый Иисус (крупным планом); Пилат, смахивающий на карикатурное изображение католического епископа в непримиримых аниклерикальных изданиях,





и похожие на положительных героев голивудских фильмов верные сподвижники Спасителя. На почётных местах фотографии родителей. Ещё бы! -такого сына воспитали.

В отдельном павильоне, за решеткой, - безо всякого злого умысла, исключительно из лучших соображений, чтобы туристы не разломали, - выставлены скульптурные фигуры всего святого семейства.





На трёх насыпных холмах - три большие креста. Имеется гробница с часовней "Воскресения Христова". Внутренние стены помещения испещрены трогательными надписями и номерами телефонов: Сальвадор + Джозеф - спасены от проклятия (дальше цифры телефонного номера).





Верую, потому что абсурдно. Тертуллиан.

Было бы желание, а до Бога-то рукой подать.

***

Почти что сразу же за нашим домом начинается территория школы. Корпуса, асфальтированный проезд, стадион. Вечером, во время заката, я иду туда напрямик по траве.

Ходить можно вокруг стадиона, но я выбрал асфальтовые дорожки между корпусами. Они как-то причудливо разруливаются, идут восьмёрками, сливаются в широкую прямую, и неожиданно, будто киты на берег, бросаются на кучи гравия, оставленные дорожным долгостроем.

Первые двадцать минут я не тороплюсь. Даже на закате дневные 104 градуса по Фаренгейту совсем не спешат остывать. Поэтому главное не запалиться. Кроссовок себе не купил, но и в тенисных туфлях мне неплохо.

Горячий воздух отчётливо шелестит в ушах, давит грудь и прижигает щёки. Огромные, размером с палец, кузнечики бандитскими пулями выстреливают с обочин в грудь, ноги, спину. Бьют так что чувствуешь через майку, рикошетят на дорожку, и отскакивают в родные травы. Гудят они, как полицейские сирены.

Температура и не думает опускаться, но всё-таки я убыстряю шаг. Становятся слышны звуки. Блеянье овец, грохот какой-то пустой металлической тары, обрывки музыки из приоткрытой двери машины. Шелест мягких шин - это с гольфового поля разъезжаются по дворам электрокары. Неожиданно громкий и резкий, прямо над головой, окрик вожака большой, низко пролетающей гусиной стаи. Осень идёт.

Ускоряюсь. Попетляв, асфальт, наконец, разбегается по длиннющей прямой, и взлетает - к далёкому забору, за которым плоское, безбрежное поле сливается с безбожным океаном неба, заворачивающим за свой малиновый край всё, что осталось от истаявшего дневного светила.

В спортивной обуви, шортах, в было вроде оранжевой, а теперь почерневшей от пота майке, и в белой моей панамочке. Стою.

Смотрю.

Не могу перевести дух.

--------------------------------------
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments