January 8th, 2008

Ефим Лямпорт. "Независимая газета", 25.11.1993

10 000 ФУНТОВ ЛИХА
Автобиографические заметки о премии Букера


МОЙ ДЕД был вором. Занятие тревожное всегда, но в те времена — особенно. Мой дед боялся. Когда он делал свои темные дела, извлекая прибыль из потерь государства, числясь подсобным рабочим овощной палатки, — боялся. Ходил по дощатым лысым половицам в селе Алексеевском, дожидаясь рассвета, и уходил на работу, полный нервной неукротимой энергии, переполнявшей его худое сутулое тело, так что хромота делалась не пороком, а чем-то вроде черного тормозного следа на шоссе — атрибут скорости.

Поздно вечером возвращался домой, вытаскивал из кармана размах дореформенных денег, шелестел — тысяча! Дед перевязывал их в бандерольку и прятал в объемистый нижний ящик деревянного с зеркалом на створке шкафа. Из тревожно позванивающего графина наливал в куцый граненый стакан 150 и, просыпав рыжий табак на стол, вытаскивал «Беломор».

Вот умру я, умру я,
похоронят меня,
и никто не узнает,
где могилка моя,

— невыразительно затягивал дед.

Бабушка просила: «Ефим, перестань». Она и моя будущая мама пугались, не понимая, что сейчас дед счастлив.

Периодически неугомонный МУР брал след, за дедушкиными друзьями приходили, приглашали понятых и делали обыск. Потом друзья исчезли надолго, но деда за собой не тащили. То ли боялись большого группового дела, то ли дед умел остаться в тени, только он ни разу не попался, становясь все осторожней и осторожней; боялся, когда делал дела, и переживал, отсиживаясь без дела.

Так проходило до войны.

В войну, в далекой Фергане, денег едва хватило, чтобы выжить маме, ее брату, бабушке и деду. Они вернулись в 44-м в дом, в село Алек-сеевское, и домовладелица, кривая баба Анисья, успевшая уже сдать комнату старшине из интендантства, шипела: «Уезжай, Ефим, откуда приехал. Вернутся под Москву немцы!»

Дед постарел, заметно приволакивал ногу, бегал, хватался за любую работу. Вечером за столом сидел, подтягивал:
Вот умру я, умру

Но прожил еще"долго. Успел переехать на новую квартиру в Измайлово и даже после инфаркта держался молодцом, брал работу в какой-то артели надомников, успел получить 100 рублей. В обрез хватило на похороны.

Я не застал своего деда, он оставил мне в наследство приступы меланхолии по вечерам, неукротимую энергию и пристрастие к «Беломору».

Однажды в поисках какой-то нужной справки я наткнулся на ворох совсем уж ветхих, разволокненных бумажек. Написанные лиловыми чернилами, придавленные неразборчивыми печатями, в свое время они что-то удостоверяли, , подтверждали, значили.

Среди них, неожиданно хорошо сохранившиеся, лежали две тонкие ученического формата тетрадки. Почерком, очень похожим на мой, аккуратно написанные, стояли столбики цифр. И всего три записи:

«Я лучше удавлюсь, чем стану получать жалованье совслужащего».
«Бог их не любит— 1-го Мая шел дождь».
И последняя: «Счастье и правду, как деньги, можно только украсть».

Мой дед был вором. Я не подведу тебя, дед!

БОЛЬШОЕ ЖЮРИ

В. Маканин. «Стол, покрытый сукном и с графином посередине». «Знамя», 1993, № 1.

Начну разговор с двух цитат из работы Зигмунда Фрейда «Будущее одной иллюзии». (Малый объем рецензии вынуждает меня сесть на шею авторитета.) Цитата первая: «Примечательно, что как бы ни мало ни были способны люди к изолированному существованию, они тем не менее ощущают жертвы, требуемые от них культурой ради возможности совместной жизни, как гнетущий груз. Культура должна поэтому защищать себя от одиночек...»

И вторая цитата: «Большое множество культурных людей, отшатнувшихся бы в ужасе от убийства или инцеста, не отказывают себе в удовлетворении своей алчности, своей агрессивности, своих сексуальных страстей, не упускают случая повредить другим ложью, обманом, клеветой, если могут при этом остаться безнаказанными: и это продолжается без изменения на протяжении многих культурных эпох (курсив мой. — ЕЛ.)».
Несколько выводов:

1) Противостояние человека ц общества — противостояние историческое.
2) Неотделимость человека от общества — историческая судьба человека.
3) Общественное бытие склонно поощрять худшие из человеческих качеств.
4) Рассматривая человека в исторической, или социально-исторической, или даже сложнее — в социально-историческо-психоло-гической системе координат,1 мы заведомо игнорируем суть человека, принося ее в жертву актуальному мировоззрению и бухгалтерскому рационализму.
5) Человек общественный — обречен разделить общественную судьбу.

К большому сожалению, нужно признать, что содержание повести В. Маканина (на самом деле верно сказать — публицистического эссе) полностью исчерпывается приведенными цитатами и пятью следующими из них выводами. Это, разумеется, не делает чести Макани-ну-художнику и сразу выводит его работу за рамки эстетического в область культурологии.

Человек и человеческая культура — их борьба-единство — начались с того момента, когда произошло общественное оформление бытия, и продолжается до той поры, пока человек (и цивилизация) не сгинут вовсе. Не существует (не существовало, невозможно, чтобы появилось) общество, дружелюбное — Я.

Я — постоянное искушение для МЫ: растоптать (ну потоптать хотя бы), поиметь, унизить, деформировать, распять...

Однако сочинение Маканина посвящено не столько общественной диалектике (хотя и ей тоже), а главным образом переживаниям травмированного Я. Я — всю жизнь стоящему перед столом, покрытым сукном и с графином посередине. По другую сторону сидит МЫ: агрессивное, похотливое, яростное, безжалостное...

Маканину прекрасно известны и история этой вражды, и ее причины. И великое заблуждение Я, путающего суд земной и Суд. Автору известно, над кем суд земной не властен. Он не властен над теми," кто верит в Бога.

На худой конец есть еще выход: «В своем экзистенциальном выборе мое «я» хотело бы прожить жизнь размашисто, дерзко и, пожалуй, нечестно с точки зрения общественной морали: заниматься, к примеру, кражами и быть талантливым ночным вором ... я выбрал бы такую (хотя бы такую!) жизнь взамен нынешней. Нет. Не сумел, и не дали».

Ирония (и очень злая) в том, что судьба книги В. Маканина наверняка решалась за тем самым столом, покрытым зеленым сукном, может быть, даже с графином посередине. Общество вынесло приговор: по совокупности заслуг писателя...

Что будет дальше? Жюри совещается...

УРОКИ СОПРОМАТА
Е. Федоров. «Жареный петух». «Карт-бланш». Москва, 1992.

Для А. Солженицына ГУЛАГ — это Нобелевская премия. Для В. Шаламова — Апокалипсис. Для читателя — литературная условность. Для современного либерала
— антисоветский джокер. («Советская Россия спасла мир от фашизма». — «Да, но вы забыли про ГУЛАГ!»)

Лагерная проза Е. Федорова философична и художественна в той мере, в какой между литературой и философией в принципе возможен союз, совместность. Взаимосовме-щаемость. Хотя именно напряжение мысли — пружина романа. И мысль — главная интрига, главный герой. За ее приключениями, как за авантюрами Монте-Кристо, увлеченно следит читатель.

Итак, исходная позиция: коммунизм как чистая идея; как воплощенная утопия; как равный труд, равное распределение между равными людьми — вот мы и попали в ГУЛАГ. Ну так что же? Что значат для философа (персонаж Е. Федорова Краснов — философ) подобные мелочи? Неудобства?

Чистая идея действительно воплотилась в ГУЛАГе. А если большинству не по душе бараки, колючая проволока, вышки по углам и диетическое питание — пустяки. Большинство заведомо неразумно, порочно, одержимо инстинктами и корыстью. А значит, нуждается в руководящей силе. Если люди не хотят в рай, их можно и должно сопроводить туда под конвоем — таковы рассуждения зека Краснова
— убежденного марксиста, поборника чистой коммунистической идеи.

Следует признать, что философия эта, базируясь на элементарном понимании человеческой сущности, на внятной социальной логике, на свой лад убедительна. Собственно, подчиняясь ей, жила вся страна. И возможно, что, с точки зрения формальной логики, она неопровержима. Е. Федоров лишь представил ее в рафинированном исполнении — дело, напоминаю, происходит в лагере. А горячий апологет теории — зэка.

Чистая теория, впрочем, опровергается, как показывает опыт, жизненной практикой. Опровержения эти не по-лабораторному кровавы, некорректны, неакадемичны, но сокрушительны. Философу Краснову пришлось пересмотреть свои взгляды после вот какой истории: однажды на его глазах один заключенный топором отрубил себе пальцы. Не в знак какого-то там протеста — просто чтобы какое-то время не ходить на работу. Просто.

Философа поразило, конечно, не увечье стрикулиста и не лужица крови. Поступок, совершенный безответственным солагерником, принял характер разрушительного контраргумента: чистая идея, может, и хороша, но человеческий материал не выдерживает.

Между «равным трудом» и увечьем — выбирает увечье. И, по-видимому, смерть предпочтет жизни при коммунизме. Вопрос исчерпан.

Право выбора, к счастью, всегда остается за человеком. А список «чистых» идей, к несчастью, коммунизмом не исчерпан. Любые инициативы, в результате которых человек теряет право на социальный выбор и поставлен перед необходимостью выбирать между такой жизнью и смертью, — инициативу утопичные. Асоциальные. Античеловеческие...

Но это уже из другой, боюсь, из нашей с вами истории.

О художественной специфике книги, специфике редкой и значительной, необходимо сказать отдельно. У поэта Александра Еременко есть замечательная строка, выражающая искомое: «Горящий спирт напоминает речь».

Следует понимать: речь лишь средство, ракетоноситель. В идеале она сгорает бесследно, не фиксируя на себе ничье внимание, но оставляет ощущение света, жара, силы. Книга Федорова — горящий спирт. Страницы кончаются. Остается искусство.

Жюри прошло мимо романа по вполне понятным причинам. Список лагерных авторитетов давно укомплектован. Пополнять его ни к чему.

ПУСТОЕ МНОЖЕСТВО В. Соснора. «Башня». «Согласие», 1993, №№1,2,3.

Назвать вещи своими именами — не труд, пустяк. Сложнее давать вещам их собственные имена. «Свое» — придуманное и «собственное» — изначальное — разделяет, соединяет, воплощает слово. Идеальный случай, когда слово покрывает «свой» и «собственный» смысл одномоментно. Иной вариант — карманное слово. Слово-выдумка. Слово-погремушка, безделка, белиберда. (Третий вариант
— рассматривает Библия.)

У автора «Башни» килограммо-километры слов. Будто тракторы траками, они гремят аллитерациями, стыкуются в анаграммы, рвут смысл. Иногда образуют его подобие ...

Снежная Королева (помните сказку Андерсена?) обещала Каю весь мир и коньки в придачу, если он сложит из ледяной головоломки слово «вечность». А как все началось? Сначала в глаз и сердце Кая проникли осколки волшебного зеркала. Зеркало сделал злой тролль, чтобы посмеяться над миром и самим Творцом. Зло овладело мальчиком. И лишь после того как Герда, поделавшая долгий и опасный путь, слезами любви омыла Кая, — случилось чудо. Чары рассеялись. А головоломка из льдинок сама сложилась в слово «вечность».

Изумительная диалектика заключена в этой истории. Диалектика искусства, «сочетающая» презрение к миру, очищение, любовь, игру.

В. Соснора впустую перебирает сухой лед. Тщетное занятие. Калейдоскоп тоже дает вроде неповторимые узоры, вроде один и тот же узор.
Нужно совсем не иметь зрения, чтобы не увидеть утомительного, декоративного единообразия труда Сосноры. Его неталантливости.

Для того чтобы не видеть этого, критика должна пасть до уровня домработницы, которой ученый хозяин как-то бросил через плечо, что, мол, все, написанное в столбик, — стихи. С тех пор домработница твердо знает, что такое таблица умножения. Для журнала «Согласие», путающего божий дар с яичницей, даже уровень домработницы недосягаем. Она такие вещи не путает.

Жюри не читало «Согласие». Руки не дошли. Споткнулись.

СЕКРЕТЫ НОВОЙ КУХНИ
В. Зуев. «Черный ящик». Роман-клип. «Знамя», 1992, № № 3—4.

Для того чтобы получить представление о романе-клипе, всем любопытствующим необходимо проделать ряд операций в указанной мной последовательности: взять несколько текстов Руслана Марсовича, два экз. любого, какой найдете, романа В. Сорокина, «Змеесос» Е. Радова в количестве 1 шт., несколько критических эссе М. Эпштейна и О. Дарка; материалы круглого стола журнала «Вопросы философии», посвященного постмодерну; сборник «Советский анекдот» и, пожалуй, достаточно.

Все это следует положить в кастрюлю* если у вас нет скороварки, залить водой и трижды довести до кипения. Затем процедить. Оставшийся после процеживания бульон и есть роман «Черный ящик». Волокнистая масса, задержавшаяся в фильтре, представляет собой грубую целлюлозу — ценное вторсырье, годное для использования в промышленности, например, для выпуска молочных пакетов.

Процеженная жидкость — бульон — роман «Черный ящик» вам не пригодится, и лучший способ избавиться от него — поместить предварительно в сосуд с герметической крышкой, закопать где-нибудь подальше от водоисточников и детских площадок. При кожном контакте с бульоном возможно появление легкого раздражения. При употреблении внутрь — диспепсические расстройства, снижение аппетита, тошнота. Рвота — редко.

Если осложнения все же возникнут и вы сочтете, что «Черный ящик» — это серьезно, звоните немедленно в любое время суток по телефону 03. Прекрасные специалисты придут вам на помощь.

Самое страшное, что может с вами произойти, — у вас появится твердое убеждение: роман-клип — хорошая книга. Вы упорствуете, спорите, настаиваете на своем; уговоры, лекарства, слезы родных и близких — ничто не помогает. Как поступить?

Кусок хозяйственного мыла и крепкая бельевая веревка — то, что вам сейчас нужно. Табурет с расшатанной ножкой поддержит вас какое-то время, потом упадет. А вы замрете в воздухе, что будет наилучшим выходом из создавшейся ситуации.

Не исключено, что чувство самосохранения шепнуло на ухо членам жюри: роман В. Зуева не читайте. Ни за что не читайте. Жюри послушалось. И спасло себе жизнь..

P.S.: Приношу свои соболезнования уважаемым авторам, произведения которых пострадали в процессе производства «Черного ящика».

ПОСЛЕСЛОВИЕ К АВТОБИОГРАФИЧЕСКИМ ЗАМЕТКАМ

В последние недели стало очевидным, что, обнародовав имена шестерых претендентов, жюри не просто поставило себя в сложное положение, а буквально отомкнуло ящик Пандоры. Беды, посыпавшиеся из него, грозят стать для членов арбитражной комиссии роковыми.

Воспользовавшись моими «заметками», под их прикрытием, отряд критиков, из которого двое — А. Немзер и А. Марченко — действуют открыто, остальные до поры до времени в тени, предприняли диверсию, цель которой — окончательный подрыв реноме судейской коллегии и выдвижение своих имен в первый ряд. Засидевшийся в девках Немзер хочет замуж — на людей посмотреть, себя показать. Желания Марченко, возможно, скромнее...

Средства атаки публикации -в газете «Сегодня» — А. Немзера, на страницах журнала «Новый мир» — А. Марченко. Выступления по радио, например, в передаче станции «Свобода» «Поверх барьеров» той же Марченко... И это только начало.
После уже гремящей артподготовки, как только объявят победителя, будет нанесен главный удар. Тактику атакующих в конечном счете определит имя лауреата. Возможны такие варианты:

1. Премия дана В. Астафьеву. К этому решению, кстати сказать, жюри пытается склонить А. Немзер, внезапно отказавшийся от лоббирования О. Ермакова, хотя затратил на него немало сил. Причины внезапно возникшего предпочтения очевидны: разобрать по костям черновик романа «Прокляты и убиты», опубликованный «Новым миром», — дело простое. Цитаты из него позволят смеяться над жюри столько, сколько выдержат животы публики.

2. «Сонечка» Людмилы Улицкой при известной ловкости позволит не только насмешничать, но и обвинить арбитров в пропаганде порнографии.

3. О. Ермаков. «Знак Зверя». Кроме того, что роман во многих отношениях далек от совершенства, обращает на себя внимание неожиданное заявление Немзера: дескать, премия, данная теперь (?!), унизит талантливого писателя. С чего вдруг? Да просто жюри отрезают единственный ход к отступлению.

4. В. Маканин. Полупублицистическое сочинение, в нем ни грана художественного. Доказать это просто, поскольку очевидно, что дело с «Графином...» обстоит именно так.

5. С. Липкин. Хорош современный роман, написанный 20 лет назад!..

6. В. Нарбикова. «Около Эколо...» Если жюри присудит премию Нарбиковой — автору книги, единственной из шести, талантливой и значительной, — нападающим придется трудно. Ничего, кроме банальной, набившей оскомину брани — такой-сякой постмодерн,— они повесить на судей не смогут. Но на такой шаг арбитражу решиться крайне сложно.

Падение международного рейтинга и авторитета — одно из самых болезненных последствий, которое придется пережить членам жюри. В первую очередь пострадают В. В. Иванов, А. Генис и Британский Профессор — первым двоим возвращаться работать и жить в Штаты, — каким приветом их встретят? Последнему придется кисло дома. Если жизнь М. Слоним связана с окололитературой, неважно придется и ей. Конечно, человеку, которому терять, кроме «сломанной гитары», нечего, — все равно, но он такой один. Остальные потеряют. А Немзер и Марченко подберут — работа сделана.

Еще: будет момент, когда экс-жюри бросится давать интервью, писать статьи — станут перекладывать вину друг на друга. И потопят себя окончательно.
Все это нам придется увидеть и услышать. Не сомневаюсь: теперь жюри уже осознало, что загнано в ловушку, и ищет выхода, взвешивает возможные последствия того или иного решения.

Окончание: несвоевременные заметки.

Ефим Лямпорт. "Независимая газета", 09.12.93

10 000 ФУНТОВ ЛИХА
Несвоевременные заметки о премии Букера

Из Острот Оскара Уальда: "Между англичанами и американцами много общего. Если бы не языковой барьер..."

Примеряя сказанное Уальдом к России и сравнивая нынешнее десятилетие с началом 80-м годов, кажется, можно повторить вслед: у людей живущих в России сегодня, много общего с жившими тогда, вплоть до того, что это те же самые люди, есди бы не одна мелочь - языковой барьер.

У меня нет вопроса - отчего он возник. И если я взялся писать об этом, то лишь затем, чтобы поделиться некоторыми сопутствующими соображениями из области - может быть, сразу непонятно - хоршего вкуса.

Мы говорим Л подразумеваем П (не Пушкин)
Мы говорим П подразумеваем Л (не Лермонтов)
Мы говорим не Лермонтов подразумеваем Лета Лорелея

Три строки из "Tristia" поэта Михаила Сухотина достаточно тонко иллюстрируют ходы, по которым человек ускользает от оскорбительных для пристрастного (хорошего) вкуса стереотипов. "Назови любой фрукт", - просит детский тест, поджидая слово "яблоко". Нужно очень выворачивать язык, чтобы, преодолевая иннерцию подчинения, сказать "Груша!". Нужно очень хотеть её преодолеть. Но это желание возникает лишь тогда, когда следование общепринятому невыносимо - как натёрший шею воротник.

Что заставляет пренебрегать накатанной простотой языка? Подтверждённым смыслом? Ведь у шаблона есть одно безусловное преимущество - опыт. По-видимому, существует опыт и другого порядка, более ценный, а значит, предпочтительный...

Чувство свободы может дать выбор. А чем он менее зависит от выгоды, явной или мнимой, тем вероятнее (для выбирающего) верность принятого решения. Чем более вопреки - тем менее вероятно, что действия, поступки, мысли навязаны. Наперекор - помогает избавиться от подозрений, рефлексии или от угрызений совести - в последнее время я путаю эти вещи ...

Слово "советский", если обратиться памятью в недалёкое прошлое, вспомним, было не просто названием страны - Советский Союз. И не только именем политической структуры - Советы Народных Депутатов. Вместе с тем оно было маркой жизни - советский образ жизни. Им обозначались чувства и побуждения - советская мораль. Мудрость - советская философия. Да что там! Даже шампанское было "Советское".

Этого слова сделалось столь много (и оно претендовало на столь многое), что невожможно стало держать его во рту. И "совок" вместо "советский" попало в речь как спасательный круг.

Совок - это фамильярное обращение к великому и могучему: раз двинет - и всё. Совок - амикошонство, которое могло дорого стоить.

Язык нужен не только для того, чтобы объединять, помочь добиться понимания. Бывает, он необходим совсем для другого - отделить, обособить говорящего от прочих. Такое обособление произошло: "совок" - стали говорить те, кому "советский" царапало горло.

Уже одно желание быть не как все ставило этих людей в положение не совсем советских людей. Слово - оно одно - давало статус фронды. И всерх того, имелся побочный эффект: привкус исключительности. Он тешил тщеславие: приятно чувствовать себя свободным. Но свободным среди рабов и тупиц?! Пожалуй, когда это чувсвто стало главным - чувстсво превосходства выговаривающего "совок" над всеми прочими, тогда-то и началась история нового подлого слова.

После того как Союз исчез, можно было ожидать, что и "совок" исчезнет, уйдёт, растворится на кончике языка. Но всё произошло по-другому: "совок" стало Главным Государственным Словом. Им описывают наше прошлое - солдат Чонкин. Настоящее - телеголовы с экранов, журналисты в газетах. А если разговор идёт о будущем, так ведь оно продолжение прошлого и настоящего. ... Мы заплёваны "совком".

Слово отстранения стало словом "глумления". "Совок" - уничижительная характеристика, подразумевающая: ничтожество, ни на что не годный, нечистоплотный, вороватый - оттенков много, но цвет один - чёрный. Языковой барьер, придуманный для защиты, превратился в безжалостный танк, он катит и наезжает, и крушит своих создателей и всё кругом без разбора.

"Совок" - слово маслянистое и гадкое. От него хочется отмыть и руки и уши. Укрыться. Но куда?

Михаил Сухотин - хороший поэт, наверное, чуткий человек.

Мы говорим o dolce napoli подразумеваем вой волчий на поле
мы говорим con armonia подразумеваем Конармия Конармия
мы говорим Santa Lucia подразумеваем сам-то ты не лучше, сам-то ты не лучше

Делать нечего. Кроме как строить новый языковой барьер.

Советский. Советский. Советский. Советский. Советский. Советский.

АБРАМОВЫ ШТУЧКИ
А. Терц (А. Синявский). "Спокойной ночи". СП "Старт", Москва.

Абрам Терц - Андрей Синявский - история человека-псевдонима, псевдонима-человека. Человекапсевдонима. Эта история в романе "Спокойной ночи" - наиважнейшая.

Самый главный вопрос: зачем? Зачем Синявскому нужен Абрам Терц? Первый ответ: сбить с толку КГБ, чтоб не сразу отыскали концы - писателя, публикующегося за границей. Ну хорошо. А дальше?

Дальше ... Не стоит торопиться. Асоциальная фигура вора находится в сложной и интересной позиции. Чего стоит хотя бы: в законе и вне закона одновременно. Такое положение: вне государственного влияния - позиция-оппозиция, причём подразумевается, что вооружённая. Тут же предполагается: побег из социалистической зоны. Тут же: игнорирование закона, власти, строительства коммунизма в отдельно взятой стране. А вместо всего этого: свобода, вольная воля - пока не поймали; свой ум, своя совесть, свой талант. И это превыше всего.

Нельзя не признать, что в сравнении с общепринятыми нормативами тип маргинала и отщепенца "социальней" и нравственней. Писатель Андрей Синявский сделал свой человеческий и эстетический выбор. Нравственный вектор совпал с художественным. Так бывает. Но крайне редко. Синявскому повезло. Или нет - разве могло повезти Синявскому, никчемному советскому доценту? Ни-за-что! Это Абраму Терцу подфартило.

Опыт Синявского - психологический опыт. Сначала этап расщепления: вот Терц - доцент Синявский; затем преобладание Терца (куда ж деваться, когда тут арест, следствие6 суд, тюрьма.) А теперь, собственно, этому посвящём роман "Спокойной ночи", Синявский анализирует историю происхождения и жизни Абрама Терца. Двойничество как судьба, как литературный опыт, социальный эксперимент, мятеж, стало поводом к размышлениям, переживаниям. В тоге: книга.

Вот почему в эпоху кризиса романа Синявский был обречён написать нолноценный роман. Сверхполноценный. В нём целых два героя, а их происхождение и судьбы непосредственно следуют изгибам истории.

Фундамент всего - классический художественый психологизм. Русский роман тактично корреспондирует с Уальдом и Стивенсоном ("Портрет Дориана Грея", "История мистера Джеккиля...").

Псевдоним как талант. На этом можно было бы и споткнуться. И упасть. И больно расшибиться. Но Синявскому (на сей раз Синявскому) повезло. Личность конфликтует с обществом не только в СССР. Конфликт этот общеисторичен. И повсеместен. А значит, люмпен как социальный тип - герой времени и литературы. Нынешняя российская повседневность - подтверждение, в общем-то даже не нужное, сказанному.

Премиальные коллизии настигли Абрама Терца на горячем. Он опять вне закона. Опять попёр против власти, вступив на этот раз в преступный сговор с небезызвестным диссидентом В. Максимовым, взялся за старое. Напрасно надеялись, что завязал. Мутит воду, шкура!

И о каких премиальных тысячах может идти речь? Спасибо, если не посадят. А то ведь большой срок могут накрутить - рецидивист.

"...В САДУ СОЗРЕЛИ ВИШНИ"
И. Оганов. "Опустел наш сад". Народный балаган. "Новый мир", №5, 1992.

Рекламный неон полотен Рериха, кажется, теперь почитают за искусство. В связи с этим возьму на себя труд объяснений: за целым рядом цветов, красок - в культуре закреплено символическое значение. Алый - кровь, ярость, вино, любовь. Белый - невинность, чистота, августейший траур. Чёрный - смерть, тоска и т.д. Стоит ли продолжать?

Картины Рериха эксплуатируют цветовую символику и представляют идейные схемки - иллюстрации к философским претензиям художника.

Сочинение Ивана Оганова следует рецептам тибетского отшельника. Заданная тема: "Опустел наш сад", что следует понимать так: "Смерть пришла". И далее - череда хрестоматийных иллюстраций - символов нужного профиля: "запах мертвых яблок"; иллюзорные марш-парады покойников; люди-зомби; обязательная дорога-путешествие в страну мёртвых; роковая гадалка; безногий юноша с лицом Гамлета, перепачканным пудрой; женщина рожающая камень; уюийства домашних животных, из которых сочится похожая - на что? - правильно, на вино - кровь.

В целом напоминает клип-кошмар, да нет, не напоминает, так оно и есть. Но клипы бывают хорошие. Этот - посредственный. Малооригинальный.

"Новый мир" - в своём репертуаре. Доводящий до оскомины шаблон преподносится как оригинальная штучка. Гвоздь. И прямиком на премию Букера.

Растерянность и бессилие журнальных работников могли бы даже вызывать сочувтствие, но результаты столь чудовищны, а упорство, с каким они продолжают множить бездарные публикации, столь неукротимо, что возникает необходимость в дихлофосе.

Конечно, сочинения А. Кима, В. Астафьева, Л. Улицкой - "шедевры", которых не превзойти никому. Однако народный балаган И. Оганова расположился невдалеке. А я могу лишь удивляться, отчего ему не нашлось места в финальном наборе.

БЫЛ ТАКОЙ ГОРОД
Ф. Искандер. "Человек и его окрестности". "Знамя", №№ 2,6,11, 1992.

Не знаю, кто как, но я узнал и полюбил Грузию по Искандеру. Никогда мне не приходило в голову отделять Абхазию от Грузии - я воспринимал деконкретизацию Мухус - так, что есть такой город, неважно какой, неважно где, потому что вся страна похожа на него.

Солнце, море, горы, счастье, мудрость, лукавство, безграничное обаяние и безмерная талантливость - такими я до сих пор вижу грузин и Грузию, абхазов и Абхазию, таким для меня был и остался Фазиль Искандер.

Роман "Человек и его окрестности" написал другой писатель. Тёзка и однофоамилец. Это подделка под Искандера. Судите сами: рассказчик Фазиль Искандер, самоироничный резонёр, самой своей интонацией настраивал читателя на некоторую необязательность своих рассуждений о жизни. Дескать, что я, что мои мысли главное - рассказать вам обо всех, кого я знаю и люблю. О дяде Сандро. О мальчике Чике. О бесчисленной родне и знакомых. Обо всех. А когда я расскажу вам о них, вы полюбите их так же, как я. Они станут вам друзьями и роднёй. Я делюсь с вами своим богатством и счастьем.

То, что Фазиль Искандер - писатель, забывалось мгновенно, и это была самая большая победа Искандера, потому что его искусство - любовь и доброта.

Но и сам автор, хотя это выглядит непоследовательно, не оставался в тени. Человек, умеющий столь самозабвенно рассказывать, представляется таким же замечательным, как и его пероснажи. И, может, даже лучше.

Самодовольный резонёр дискутирующий с Лениным и Сталиным - автор "Человека в пейзаже" - с точностью до наоборот копирует Искандера. Но разве мой любимый писатель стал бы заниматься такой чепухой? Он со свойственным ему великодушием мог бы только пожалеть, как и сделал в рассказе "Пиры Вылтасара", о пропащей жизни отличного грузина, из которого вместо домовитого хозяина получился Всесоюзный Пахан.

Мой любимый писатель Фазиль Искандер в жизни не стал бы глумиться над душевнобольным. Безумцы его рассказов - предмет любви и заботы. В крайнем случае - незлой досады. Самозванец изгаляется над безумцем, выдающим себя за Ленина ...

***

Мой любимый писатель Фазиль Искандер по-прежнему сидит на веранде кафе, залитой южным солнцем, в компании дяди Сандро. Они пьют кофе с коньяком и рассуждают о жизни. Мухус раскалён. Полдень. В полуденной тишине - стоит прислушиться - доносится шум прибоя.

Вечность и память охраняют достоинство и покой.


Продолжение следует ...