January 12th, 2008

Ефим Лямпорт. "Независимая газета", 21.01.94.

АНТИДОТ
для лечения "философской интоксикации"

"Критика говорит вслух то,
что всякий хотел бы сказать, но
не смеет, а если и смеет, то не
может по недостатку уменья. Её
иконоборчество, её призывы к
бунту, её кощунства вызывают
приятный трепет даже у тех,
кого оно шокирует; таким обра-
зом, критик соеденяет в себе ис-
поведника и придворного шута.
Именно на этом клоунском по-
прище, я впервые завоевал из-
вестность.

Б. Шоу


Критики в природе встречаются разные: мужчины и экс-мужчины, постмодернисты и не очень, христиане и феминистки, провинциалы и остряки. Самые неприятные критики - критики с направлением. В какую сторону они направляются, неизвестно никому, в первую очередь - им самим. От этого они напускают на себя глубокомысленный вид, надеясь, что морщины прибавят им ума; но складки на лбу не прибавляют мозговых извилин.

Пациент Философских Наук ( не путать с Пациентом Филологических Наук - у него "алексия") - сравнительно новая разновидность. Вместо того чтобы лечиться, ПФН ставит диагнозы окружающим и сам пытается целить - обычное заблуждение пациента.

В медицинском мире бытует такая призказка - большой хирург - большой разрез. Мир литературный, отчасти из-за величины статьи И.Роднянской - большая статья ("Гипсовый ветер", "Новый мир", №12, 1993), отчасти из-за специфического подзаголовка - "Философская интоксикация", напрашивается на медицинские параллели. Впрочем, можно подыскать и другие...

Размеры статьи предполагают, что её автор вовсе не ординарная ярыжка, а, по меньшей мере, принадлежит к чинам штаб-офицерским (от майора до полковника) в неписанной чиновно-литературной табели о рангах. Большая статья - большой чин. А сочинителей такого полёта приходится прочитывать волей-неволей, из любопытства хотя бы - что думают? Думают ли? Что пишут, рисуют?..

Разрисовав, в смысле осудив, целый список авторов и соответственнно произведений, статья И. Роднянской, неизвестно в который по счёту раз, выдвигает претензии современному мировоззрению. Реестр старый, обветшатый, поистёршийся на сгибах, "пункты и пунктики" его известны давно: релятивизм, дегуманизация, агрессивность - не надоело? (Или писать больше не о чем?)

Имея в виду придъявить пресловутый реестр как расписку к оплате, И.Р. попыталась заручиться свидетелями, готовыми подтвердить: - "Да, удостоверяем - у мадам брали в долг". Роль свидетелей И.Р. отвела, как ей показалось, подходящим по случаю произведениям. Романам.

Было бы странно, забудь она про книгу Шарова "До и во время". Судя по обструкции, учинённой Роднянской со товарищи этой новомирской же публикации, сочинению В. Шарова готовилась участь заговорить под искусной критической пыткой и выдать все грехи и долги современности. С этого момента (как расколют) свидетель сделался бы обвиняемым - роман виноват в том, что он виноват. Таков был замысел. Замысел безумный. И в силу безумия - интересный.

Признаюсь, я ожидал от И.Р. пристрастного, но скрупулёзного, но вдумчивого разбора. И был разочарован, увидев выделенное аж курсивом: "...в нём, и это типично, живёт воля к принципиальному пренебрежению реалиями". Вот уж действительно: замах на рупь - удар на грош. С самой сериозной миной, подходящей председателю полкового трибунала во время расстрельного процесса, И.Р. трудолюбиво изобличает Шарова в исторических и фактологических неточностях, не забывая, впрочем, справедливости ради похвалить (в сноске) за открытие ранее неизвестных литературоведам обстоятельств, связанных, что ли, с повестью Гоголя "Нос".

Бедный выпускник истфака, похоже, обязан теперь всю жизнь сдавать экзамен по истории. Но ведь он р о м а н и с т - с о ч и н и т е л ь. Неужели ради своего художественного замысла он не может...Стоп. Дальше ни шагу. Конечно, Шаров может, сколько влезет, свободно обращаться с любым материалом. Ка имеет на это право (мне незачем ломать копья, отстаивая очевидное) Ф. Горенштейн. И то, что Роднянская не нашла другого повода "курсив употребить", говорит лишь о неопрятности её мышления. О его косной тенденциозности, когда задача "обсудить мировоззрение" галоппирует впереди нормальной критической работы. Автор "Гипсового ветра" возжелала говорить о проблемах ч у ж о й э с т е т и к и, очевидно, озабоченная ущемлением и крушением с в о е й ф и л о с о ф и и. Не о книгах беспокоится служащая "Нового мира". О себе.

Правда, роману В. Шарова не повезло с самого начала ни с ругателями, ни с апологетами...


(Коллективное бессознательное не знает стории, истории-науки. Оно в о с п р и н и м а е т прошлое, п е р е ж и в а е т его. Переживание - акт эмоциональный, и только эмоциональный. Ассоцияция листает страницы "глубокой памяти":

Века с IX по XVI - под гнусное зывавание флажолетов они тонут в густом, коричневом свете. Что там было, с кем? Неважно. Что-то неприятное, по всей видимости. Толстые, криволапые люди жгут костры на площадях. Много крыс, насекомых, грязи.

К XVII веку коричневое рассеивается.

Век XVIII - мелькают гирлянды кружев, дымятся стволы дуэльных пистолетов, шелестят клинки, манжеты и камзолы; улыбаются загадочные красавицы, галантные кавалеры томно жмурятся на изумрудных лужайках.

Век XIX радует наивными техническими изобретениями, иллюзией - всё будет хорошо.

Люди п е р е ж и в а ю т прошлое - так, приблизательно, без дат и имён. Персонажи рассматриваются исключительно в цветовой гамме: алый Сталин легко сочетается с бордовым Робеспьером и пурпурным Цезарем.

Убийство - кровосмешение - инцест - такова логика подсознательного переживания истории. Больше всего она сходна с калейдоскопом глянцевых обложек на лотках в переходах метро.

В Шаров верно сложил мозаику своего романа, подбирал оттенки эмоций одна к другой, чувствуя все нюансы и все переходы.)

... И. Роднянская не выполнила критической работы, потому что и не пыталась. С вбитым в голову "философским" аршином она подступилась к книге. Отмерила. Зарезала. Критик-оперуполномоченный соорудила статью - рыхлую, нелепую. Кому она нужна?

На новомирском паркете, в коридоре, топчутся четыре ноги.

Две - критик И. Роднянская. Две - критик, ну, назовём его, чтобы никого не обидеть, буквой Д., или, чтобы уж точно никого не задеть, - Б.

- Здравствуйте, И.Р.! - говорит Д. (или Б.). - Читала вашу "интоксикацию" (тонко улыбается). Как умно! Как верно! Глубоко как! Дна не достать! Нигилисты будут рвать на себе волосы. Спасибо огромное, от всей консервативной - либеральной - воистину православной литературной общественности.

- Да ну, будет Вам, Д. (или Б.), ну будет, - отвечает И.Р. А сама-то крутит, крутит непокорный гвардейский ус, скрипит седлом, гоношит уздечку, трясёт аксельбантом: "Мы красные кавалеристы, и про нас!"

Повернулась и застучала, застучала каблуками - к главному редактору, наверное, в кабинет.

Там, сойдясь, наклонившись друг к другу, они станут говорить о самом главном, задушевном: как им обустроить Россию, сменить в редакции столы. А может?! Может!!! Они будут говорить о самом, самом ... Нет, не о том, какую ещё электростанцию сломать на благо экологии. С этим всё. Что было - сломали уже. О другом! О самом! Самом!!

О том, как было бы здорово в далёком сибирском селе (10 дворов, из них 7 - пустные) построить таку церкву, чтоб из самой Москвы, из самого С-П., из N.Y. было видать! И чтоб колокольный звон помалиновей. И купола, купола горят в позолоте - эх!

...Всего этого автор "Гипсового ветра" не написала в своей статье. Но статья её об этом, и только об этом. Кто думает, что я ошибся, - ладно, пускай бросит камень. Да не в меня - себе в огород, болван!