January 14th, 2008

Ефим Лямпорт. "Независимая газета", 11.02.94

ЖИЗНЬ ПО КРИВОЙ

А. Мелихов. "Изгнание из Эдема" (Исповедь еврея).
"Новый мир", №1, 1994

Сверхсубъективное сочинение А. Мелихова, опубликованное в первой новомирской книжке этого года, производит редкостное по силе впечатление: монолог еврея, точнее, полукровки, осмысливающего свою жизнь и всю жизнь - жизнь вообще - с одной-единственной точки: взгляд отверженного. Эта глубоко личная проблема, вплетённая в десятки - социальных, национальных, психологических, исторических, фольклорных - всего не перечислишь - эпизодов становится содержанием и судьбой. Повествованием.

Сила и слабость - обычно производное одного и того же, но получившего развитие в разных направлениях: когда в один замечательный день Лев Янкелевич Каценеленбоген узнал - он наполовину еврей, то почувствовал себя евреем и только евреем; мир, до этого момента стройный и однородный, - русский мир перекосился. В нём возник изъян. Из него изъяли юного Каценеленбогена.

Единство, по мнению героя, - достояние большинства, русских; составляя Единство, принадлежа ему, русские избавлены от рефлексии, а значит, принадлежат миру бездумной гармонии - Эдему.

Дефектный, иной, непохожий, нерусский - отчуждён от большинства, ему никогда с ним не слиться, не предав своей инаковости. Никогда не обрести вновь непосредственности неведения. Узнав однажды, кто ты, от знания не избавиться. Еврей отлучён от Общности и отлучён от непосредственности - из райского садочка калиткой под зад.

Жизненные ориентиры героя Мелихова можно в равной степени счесть спорными, и бесспорными. (У меня, еврея, они, к примеру, иные и отталкиваются вовсе не от моего еврейства.) Любое суждение оспариваемо. Невозможно да и не нужно оспаривать результат: великолепный монолог, изобилующий деталями, красочными эпизодами, жанровыми сценами, несмываемыми афоризмами. Заразительное, одержимое сочинение, напружиненное вполне конкретной волей, чётко нацеленное, выносит в неожиданное место. Оно летит в другое пространство: там нет нацменьшинств и нацбольшинств; нет единого общегосударственного или национального счастья.

Было бы неправильно, обо всём договорившись заранее, не показать ни кусочка из расхваленного: "Это было время, когда взрослые не делились на высоких и маленьких, на блондинов и брюнетов, на красавцев и уродов - все они были одинакового "взрослого роста"... Тем более они не имели национальности, а были просто люди. Но откуда-то я уже знал, что "просто люди" и "русские" - это одно и то же. Меня окружали просто люди, мне светило просто солнце..."

"Непросто" началось, когда собственная нерусскость закрыла "просто солнце", оторвала от "просто людей".

Мальчишки рассказывают друг другу о геройстве родни на войне:

- А мой дядя Вова как выстрелит!
- А мой дядя Миша как даст!
- А мой дядя Зяма... - Смех в зале.

Маленький Лёва Каценеленбоген ни за что не хотел оставлять, поначалу не хотел, счастливый мир Эдема. Ради этого он похоронил - забыл - вычеркнул погибшего на войне дядю Зяму, свою еврейскую половину, чтобы потом - теперь вспоминать, подбирать, выскрёбывать, вписывать в свой монолог дядю Зяму, отца Якова Абрамовича и ещё, ещё... - все соблазны, когда был готов стать как все; когда платил, собирался заплатить, не платил единственной востребуемой монетой - предательством.

По крайней мере для Каценеленбогена это так: предать самого себя, сделаться, показаться хуже, чем есть - цена возможности жить со всеми. Не выделяясь - быть своим.

В этих странных, страшных, но бесспорных расчётах - итог всегда один: не сходится. Каценеленбоген не сходится с миром. Он в остатке.

А мир? Мир поделён: "Этносов у на было три: ингуши, казаки и детдомцы - они тоже (и ещё как!) обладили главным (единственным) признаком этноса - Единством".

Весь монолог - фрагменты, они выныривают один за другим из взволнованной, как море, памяти, несутся к берегу, разбиваются, захлёбываются, наскакивают друг на друга, теснятся - и не кончаются, не кончаются; с какого-то момента становять неотличимыми, утомительными, навязчивыми, будто бусины чёток, - обресённые подчиниться воле рассказчика. Надо сказать: безысходной воле.

Ингуши бьют казахов, казахи ингушей, ингуши "детдомцев", детдомцы ингушей и казахов - замкнутый круг. Круг ада? Ведь не на земле живёт эдемский изгнанник.

Бытовая, обычная ситуация для него - всегда испытание самолюбия, достоинства, злой экзамен: "Слова рождало мечту, мечта рождала усердие, которое, как известно, всё превозмогает: я обратился в велокентавра - гонял без рук, без ног, без глаз, но я во всём этом выкладывался до тех пор, пока не становился уважаемым, но не первым человеком: ведь первенство - это опять одиночество".

Между Единством Эдема и Одиночеством Человека разрывается Каценеленбоген.

В конечно счёте Эдем - это ложь, повествователь задним числом готовит подмену: Эдем (тот ешё!) - райский уголок - однородность - изотропия - одинаковость во всех направлениях - "В мире без чужаков не бывает несчастных. И счастливых."

Мысль и осмысливание - главное противопоставление бездумному счастью Эдема. В мысли заключены сила и роковой надрыв. И отчасти художественная победа, в равной мере её можно приравнять к поражению: с одной стороны - жгучее желание всё до мельчайших подробностей вспомнить, понять, до всего докопаться; с другой - мясорубка комментариев, сжёвывающих живые картинки воспоминаний. В результате - круг. Кольцо. Безысходность. Одиночество.

Уже трудно понять, о каком одиночестве идёт речь: о безвыходном одиночестве разума, взявшегося за непосильное; об одиночестве еврея; или о причине и следствии, когда банальная отправная трансформируется в общекультурную, современную драму. Всё понимающая, всё осознающая мысль - ничем не может помочь своему хозяену. Хозяину?

...Между рабством Бессмыслицы и рабством Разума ...

Очевидно, что за всем за этим стоит если не порочность, то порок, некий недостаток, действительный ущерб, не позволяющий сойти с избранной дороги; а она - уже ясно - она ведёт в никуда.

Всему виной несчастный случай - простой несчастный случай: дети играли, бросали на огонь порох и не заметили, как в пламя закатилась бутылка с гремучим боеприпасом. Взрыв. Эту историю - ещё одна бытовая драма - Лев Яковлевич Каценеленбоген рассказывает напоследок. Он крив. Одноглаз. С самого детства.

Не правда ли, обстоятельство, объясняющее многое: сверхсубъективную точку зрения. Блуждание по кругу.

Мне не хотелось бы делать обобщение - всё-таки перед нами частная судьба. Исповедь еврея. Впрочем, метафора тянет загребущие лапы и без моих понуканий.

Я не постарался перессказывать эпизоды: во-первых, сложно выбрать, который лучше, во-вторых, все они великолепны; я не старался интерпретировать - мне всё равно не перещеголять Каценеленбогена (пусть раз и навсегда извинит меня А.Мелихов), я пишу о другом. Об одноглазом, сказавшем в похвалу родному брату: "Я и сегодня не знаю человека более верного, чем Гришка: верность его замешена на очень надёжном цементе - на брезгливости к неверным".

Может ли свет рождаться из темноты? Хорошее из плохого? Мудрость из ненависти к глупости? Зная все плохие места, обходя их дальней стороной, не выходит - ну не выходит! - выйти на хорошее место. В лучшем случае разве вечное блуждание. Вечное заблуждение.

Век идёт по кривой. Куда он хочет взобраться? Лишённый какой-то своей неимоверно человеческой части, выбитой в детстве дымом, взрывом, огнём. Не способный на любовь. В лучшем случае он дарит снисхождением. Не греет.

Нация, Государство, Реформы, Контрреформы - кривы, как крив Каценеленбоген; кривясь, мы обходим их кривой стороной. И только прошлое (кривое, пока было настоящим), но невозвратное, а от этого безопасное и милое - Единое - Неделимое - Наше Всеобщее - способ заменить счастье.

"Я мирюсь. Но иногда тоска по Родине становится невыносимой: нам целый мир чужбина, отечество нам наш Сталинобад. Ленинград, Волгоград, Целиноград и Степногорск. Моё отечество - не Россия, а СССР. То есть Советская Россия...среди битого кирпича, колотого бетона, драных брёвен...на душу мне снова опускается покой. То есть безразличие. То есть счастье."

Кажется у нас нет другой судьбы. Дрянь кавычек отваливается прочь. Так нельзя? Нарушение всех конвенций? Да плевать я хотел на всех ваших конвенций! С трамвайным билетом - никого! - никого - не впустят в самолёт.

Моё отечество не Россия, а СССР... То есть - Советская Россия... То есть - безразличие. То есть - счастье. Кажется, у нас нет другой судьбы?

***

Но если не горячась: перед нами новый бесконечный тупик - очень удачный литературный опыт индивидуалистического сознания. По-видимому, у него ещё достаточно сил.