January 23rd, 2008

"Независимая газета". Отдел культуры. 22.06.94

БУКЕР БУКЕРА СПРОСИЛ:
с чего начинается книга?

МЫ РАДЫ письму Леонида Латынина и особенно рады его чистосердечному признанию: роман "Ставр и Сара" был издан в 1992 году в количестве десяти экземпляров. Сам Леонид Латынин рассказывает и о существовании макета, изготовленного издательством "Русслит", и о тиражировании этого макета ("друзьями"); сам же пишет, что существуют полноценные полиграфические экземпляры "Ставра..." - в переплёте "вручную". А столько их десятки, или 50 000 (как следует из выходных данных), никто не считал - это и глупо, и трудоёмко.

На просьбу авторас письма вернуть ему подаренный г-ну Лямпорту "уникальный" (но не переплетённый - из второго "десятка"?) экземпляр откликнуться никак не можем(вдруг потеряет?!), но с удовольствием предъявим его представителю Координационного совета по премиям Букера в России. Мы не сомневаемся в профессиональных навыках господина Кроуфорта, однако Россия такая страна, что за всем (и всеми, как справедливо утверждает г-н Латынин) не уследишь.

Мы обязательно принесём извинения не только г-ну Кроуфорту, но даже самому г-ну Латынину, как только выяснится, была ли всё-таки издана книга, о которой разгорелся спор, в 1992 году или не была. И если не была, то начиная с какого экземпляра. Ясность всегда лучше неясности и способствует поиску истины даже в таком затруднительном сегодня для России деле, как определение того, что такое изданная книга.

Отдел культуры "НГ".

ЕФИМ ЛЯМПОРТ. "Независимая газета", 05.07.1994

10 ТЫСЯЧ ФУНТОВ ЛИХА
Русско-британские заметки о премии Букера

Иностранец в России по большей части идеалист; его начинания, задуманные умно, со вкусом, во благо, проводимые в жизнь размеренно и последовательно, - обречены. Каким-то чудом в России привилась картошка. Впрочем, не чудом - батогами. Гуманные штучки не проходят.

Хорош написанный на эту тему рассказ Лескова - "Язвительный".

Англичанин, господин Ден, приезжает управлять имением князя. Заводит порядки - просто чудо. Отменяет порку. Рвсчёты с крестьянами ведёт правильно и честно. А ещё: "самых известных лентяев поделал надсмотрщиками по работам; а воров, по нескольку раз бывших в остроге, назначил в экономы, в ключники да в ларёчники, и всё идёт так, что целый округ завидует."

Идиллия продолжалась недолго: имение сожгли, господина Дена едва не прибили, пришлось вызывать войска.

Полдеревни - в кандалы. А другая половина так ничего вразумительного не сказала: нет объяснения, чем не хорошо Ден. Одно только слово: "Язвительный"...

Благие намерения иностранцев по-прежнему не оценены. На доброго (учредил премию) глядят, как на ротозея. Доброта, благотворительность не то что не ценятся - не прощаются. Предполагаемый стимулятор - будет премия, будет больше романов - будоражит и провоцирует совсем не творческие инициативы. Ристалище превращается в потасовку. Демократическая процедура - в "Выбери меня! Выбери меня!"

Институты, отлично зарекомендовавшие себя в Европе, в Британии, не работают в России. В чём дело: может, климат здесь другой? люди? нормы?

Я не готов серьёзно ответить на этот вопрос, не стану и пытаться. Но могу предложить готовый ответ - легкомысленное словцо анекдота. Михаил Горбачёв встречается с Маргарет Тэтчер.

- Здорово, Василий Иванович, узнаёшь? - спрашивает Тэтчер.
- Ох, ну и разбросала же нас с тобой жизнь, Петька! - отвечает ей просиявший Михаил Горбачёв.

Все народы, конечно, персонажи одного бородатого анекдота. Только вот очень разбросала нас жизнь. Изменила - не узнать.


СЛАПОВСКИЙ! СЛАПОВСКИЙ!

Слава пародоксалиста и златоуста, как ни странно, во многом повредила Оскару Уальду - его эстетические откровения, ослепляя яркостью, не дают возможности сосредоточиться на глубоком смысле содержания. Иного объяснения - почему они не замечены - я не нахожу.

"Во всяком искусстве есть то, что лежит на поверхности и символ. Кто пытается проникнуть глубже поверхности, тот идёт на риск. И кто раскрывает символ идёт на риск".

Прозе Алексея Слаповского удалось самое сложное: быть и поверхностной, и символичной, не раскрывая символа, то есть не разрушая своего символического. Автор рассказывает, не обременяя читателя ничем, кроме удовольствия внимать рассказу.

Сюжет: фантастика или фантазия. Провинциальные налогии. В городе Полынске Иван Захарович Нихилов (инвалид детства, состоящий на учёте в местной психиатрической лечебнице, так как повредился умом, свидетелем сцены: его отец, препятствуя обряду крещения сына, ударил в висок деда и прогнал священника со двора) внезапно исцелился, после того, как прочитал Ветхий и Новый Завет. Иван Захарович вдруг понял, что он не кто иной, как сам Иоанн Креститель. Занявшись дальнейшими изысканиями, Иван Захарович сделал и второе открытие: местный житель Пётр Салабонов (сын местной учительницы Марии, зачатый, по слухам, без всякого мужского участия), этот самый Пётр Салабонов и есть Иисус Христос.

Чтобы убедить Петра Салабонова в его высоком предназначении, в необходимости проделать великий и страшный путь, Ивану Захаровичу пришлось потратить немало сил. Но слишком уж многое совпало в биографии и облике Петра Салабонова (и, заметим, в биографиях многих и многих жителей Полынска) с персонажами той давней истории, которая вроде бы имела место около двух тысяч лет назад, вроде бы в ближневосточном регионе.

Отыскались: Антихрист и Иродиада; нашлись апостолы числом тринадцать, один из них должен заместить Иуду; и вся классическая пьеса была разыграна полным составом игроков. Не без отклонений от все известного сценария, но повторяя его в главном: явился Мессия, и говорил, и проповедовал, и хотел отвратить людей от зла, хотел зажечь в их сердцах огонь любви, и добра, и веры. И люди частью пошли за ним, а частью не услышали его. И требовали от него чуда, а когда он совершал чудеса, не верили опять. В свой час отступились от него ученики, и он был распят (хулиганы-подростки играли в гестапо), а спустя четыре дня мучений - заколот. И вознёсся. Кажется, вознёсся.

Есть опасность - по неосторожности, от избыточного рвения - во время разговора о Слаповском ненароком разрушить символ мира, построенного по вечному образцу; мира, следующего вечным законам, однажды записанным и прочно забытым. Хотя - что с того? Объективные законы не отменяются беспамятством - жизнь следует им! А люди? Они не помнят. В каждом заштатном Полынске (не говоря уже о столицах) то и дело распинают Христа.

Казалось бы, Алексей Слаповский беспечно проговаривает азбучные истины: любой грешник распинает. Банально. Но автор не выглядит наивным. "Беспечность" Слаповского и есть его тайна, секрет, который я возьмусь рассекретить. Впрочем, не без помощи Уальда: "В сущности, Искусство - зеркало, отражающее того, кто в него смотрится, а вовсе не жизнь". Не мировоззрение Слаповского мне интересно, а его отражение - умение говорить увлекательно и беспечно о чём угодно, хоть о первом пришествии, хоть о "Первом, втором..."

***

Алексей Слаповский. "Пыльная зима". Повесть. "Знамя". 1993, №10

"Скажешь: жил, жил - и тоска. Шёл, шёл. Ел, ел. Пил, пил. Жил, жил. Здесь жил, жил с такого-то года и по такой-то и всё-таки помер, помер такой-то". Искусство способно сделать из однообразной череды - жил-жил-пил-пил - головокружительный слалом, ленту виражей, нужны для этого лишь фантазия и досуг. Небольшой. Получасовой хотя бы.

"Пыльная зима" - крохотный этюд. Атобусная остановка. Народ в ожидании автобуса. Автобус не идёт. Идёт время. Писатель выхватывает из толпы ожидающих лицо. Грустное. Милое. Женское. И закрутилось.

Из проезжей машины выкинули порожнюю жестянку. У женщины рассечена бровь. А дальше: больница, врач, посетители; планы мести обидчику; и варианты, вырианты - какой он, этот из иномарки? Жлоб? Интеллигент? Слабак? Убийца? Как она с ним встретится? А если это любовь? Стоя на остановке, женщина успевает продумать всё, что могло бы случиться, если бы и вправду консервная банка, пущенная из окна проезжающей тачки, попала в неё. То есть писатель Слаповский успел всё это сделать, продемонстрировав возможности фантазии скрашивать тоскливое бытие.

***

Алексей Слаповский. "Закодированный, или восемь первых глав". "Волга", 1993, №1.

Фантазии Слаповского - пафосны. И повесть "Закодированный..." как раз предоставляет случай "расскодировать" этот пафос, исследовать его природу.

Герой повести Непрядвин - писатель по призванию, журналист по профессии - страдает алкоголизмом. "Как человек творческий (со студенческой поры пишет рассказы и повесть), Непрядвин искал художественный смысл в прожитой жизни: метафорический, притчевый или хотя бы типично-характерный в типичных обстоятельствах, а такого смысла не отыскивалось, было нечто бытовое, реальное со всех сторон. А коль скоро так, коль нет художественного оправдания пьяным безумствам, то нет необходимости пить дотла и рисковать своей серой жизнью, ведь только многоцветная и бурная хадожественная жизнь достойна того, чтобы ежеминутно бросать её на карту".

Художественный смысл жизни (а для писателя в этом весь её смысл) - в её многоцветности, метафоричности, многоцветности. И если окружающая реальность не такова, значит, нужно создать другую. Творчество компенсирует чахлую повседневность. (В скобках заметим, что алкоголь - своеобразный анастетик, ему назначено притупить боль от разочарования бесцветной жизнью, поэтому у Непрядвина и не получатеся бросить выпивку.)

Закодировавшись с помощью гипнотезёра и вынужденно воздерживаясь, герой страдает невыносимо, не выдерживает и едет в столицу снимать "заговор". Тут-то, по дороге, в поезде настигают его фантазии, метафоры и прочие краски жизни. Те самые, что заполняют все сочинения Алексея Слаповского.

Фантазии Слаповского - код, с его помощью писатель и отгораживается от серых будней, и устраивает праздник, на котором - удача! - может побывать любой.

Три произведения Слаповского в Букеровском списке - рекорд. Так убедительно не был представлен ещё ни один автор. Это означает и признание таланта, и признание таланту в любви. Поэтому думаю, что не включить Слаповского в шорт-лист будет сложно. И войдёт туда скорее всего "Первое второе пришествие".

Получит ли роман награду? На этот вопрос нам ответит председатель жюри Лев Аннинский: "Великая литература рождается только когда висит домоклов меч, когда человек рискует. А когда он просто прочирикал... необычно... И все (подчёркнуто мной - Е.Л.) захлопали: "Ах, как он передал абсурдность нашего существования!" Я абсурдность без него знаю, на каждом шагу она бьёт меня". Конец цитаты. Можно смеяться ("Вечёрка" 11.03.94).

ЧТО УГОДНО?

Анатолий Курчаткин. "Стражница". Роман. "Знамя", 1993, №5-6.

Тётенька сорока с чем-то лет спрыгнула с ума. К сожалению, подобное случается не только с тётеньками, но и с лицами противоположного пола, и все возрасты болезням подвластны. Влюбившись без памяти в Михаила Горбачёва, чувствуя своё особое призвание, мистическое предназначение, героиня "Стражницы" - Альбина содействует перестройке. Мысленно она раскачивает невидимые качели, и всё происходящее в стране (со страной) кажется ей результатом этого волевого напряжения. Мысли и поступки не принадлежат ей, вроде они предначертаны, продиктованы Альбине в давнем детском сне ...

Случай банальной шизофрении, сопровождаемыми для заболевания амбивалентностью и амбитендентностью прочитывается как социальный диагноз. Болезненный энтузиазм перестройщиков - арбатских политиканов-крикунов, экзальтированных домохозяек, младших научных сотрудников и пьяниц из ЦДЛа, Домжура, ЦДХ, Белого дома-92 привёл к жёлтому дому. И то, что один из видных апрелевцев - Анатолий Курчаткин, пускай и задним числом, соответствующим образом квалифицировал "благородные порывы", само по себе интересно.

Честные намерения автора, увы, не способствовали умножению достоинства романа. Наоборот. Сочинение - бледное подобие "Мёртвой зоны" Стивена Кинга (впервые в "Иностранке", позже - повсюду и везде), оно лишено и сотой доли обаяния первоисточника. Создать что-то достойное в жанре масскульта - желание охватившее многих бывш. совписов. Не выходит. Тянут вериги активного гражданского прошлого - пошлого, пошлого. И не пускают в рай свободного литературного рынка, на некошенный лужок зелёного (как мечта) чистогана. В результате - ни то, ни сё - для чтения слишком много политики, газетных актуалий, а политический серьёз скомпрометирован целым рядом эпизодов типа: потные соития Альбины с демобилизованным афганцем, поножовщина на нервной почве и тому подобное.

Покушение на масскульт сорвалось. И это закономерно: жанр "литература как развлечение" не переносит двусмысленности: развлекать - так развлекать. Или полезное - или приятное. Анатолий Курчаткин захотел и того, и другого. За двумя зайцами погонишься - штаны потеряешь, гласит известная народная мудрость. Фольклор!

Исходя из сказанного: суперприз не получит, в шестёрку не войдёт. Можно думать что угодно о жюри, но "Стражница" - слишком неуклюжее "что угодно"?