January 30th, 2008

ЕФИМ ЛЯМПОРТ. "Независимая газета", 20.09.1994

10 ТЫСЯЧ ФУНТОВ ЛИХА

Букеровские заметки о премии Букера

Россыпь разноречивых газетно-журнальных публикаций, теле- и радиопередачи, вызванные заметками о премии Букера, вынуждают меня посвятить один из обзоров сюжетным коллизиям, с ними связанным. Тем более что страсти вокруг 10 тысяч разгораются всё жарче, всякие якие льют крокодиловы слёзы и молят о пощаде, а иные, не стесняясь в средствах, лгут на пропалую, пытаясь изо всех сил замутить воду. Рыбки в ней уже не словить, но в поднятой мути может случиться всякое. Поэтому настала пора прояснить ситуацию.

Выступление Аллы Латыниной на страницах "ЛГ" - статья "Кажется это рэкет" (18.05.94), круглый стол в "ЛГ" (6.07.94), собранный всё той же неутоминой Латыниной, статья Ольги Тимофеевой "Книжный вздор" в "Общей газете" (29.07. - 4.08.94) (автор, надо заметить, действительно пишут "полный вздор", даже название романа Андрея Битова переврано) и другие публикации преследуют очевидную цель: дезавуировать, хотя бы отчасти, те обвинения, которые прозвучали в моих статьях. И если не отмыться до бела - это и невозможно, - то попытаться, по крайней мере, притупить остроту своей вины в дискредитации уважаемой литературной премии.

В том, чтобы этого не случилось, заинтересованы все, кого русская литература действительно волнует, то есть, в первую очередь, читатели и писатели. Иначе будет плохо, то есть всё останется, как есть.

В своём мнении о российском Букере я не одинок. В "Общей газете" (26.08. - 1.09.94) опубликовано интервью Фридриха Горенштейна "Это тяжёлая работа: читать", в котором писатель так характерезует Букер-91:

"Это же мошенничество, а не премия. Там ведь и борьбы-то никакой не было. Только люди, которые проталкивают свои книги. И дали они премию тому, кто им не угрожает. То вторая моя - после "Метрополя" - ошибка. Не надо было принимать в этом участие."

Слово "мошенничество" подразумевает и существование мошенников, мошенничество осуществивших.

Возглавляла Букер-91 Алла Латынина. Премию получил Марк Хиритонов. Его активнейшими лоббистами были Андрей Немзер и Александр Архангельский. Мне не хочется, чтобы их имена оставались сегодня в тени, поскольку, если так произойдёт, завтра Немзер и Архангельский смогут возглавить Букер-95 или, что вернее, - свернуть ему шею.

Уверенность в безнаказанности, и только она, подвигла Латынину на подвиги в нынешнем году - о них "НГ" достаточно писала. Но вот в августе (11.08.94) в передаче радиостанции "Свобода" прозвучали два интервью. Одно Натальи Перовой, другое - Владимира Войновича, членов жюри Букера-94. Войнович крайне резко высказался о литературном уровне большинства произведений этого года (что справедливо и для года нынешнего, и прошлого, и позапрошлого). Перова же отозвалась о Букере, как о междусобойчике, и употребила словосочетание - "семейное дело". Именно так называлась публикация в "НГ", посвящённая проталкиванию в букеровские соискатели сочинения Леонида Латынина (приходящегося Алле Латыниной не только однофамильцем, но и законным супругом - единственный элемент законного в этой истории).

Судя по всему, Британскому совету пришлось повнимательнее посмотреть на своих российских партнёров, а тем, в свою очередь, пришлось признаться в особо выдающихся провинностях и "списать с корабля" наиболее проштрафившихся.

Хотелось бы верить, что в дальнейшем британцы будут бдительно надзирать за делами своих российских поверенных, потому что с ними по-другому нельзя: чуть что - и без калош.

ИНТЕРСКАЗОЧКА

Сергей Юрьенен. Желание быть испанцем. Роман. "Согласие", 1993, №№7, 8-12.

Он: Александр, подпольный гений, вечный студент МГУ, советская дворняжка.
Она: Инес, дочь известного испанского коммуниста, выполняя повеление брутального подпольщика - папа, приехала учиться в USSR. Вообще-то она парижанка.
Он: великолепный любовник.
Она: безумно сексуальна.
У него: кариес и периодическая депрессия.
У неё: чемоданы с этикетками Air France, французское бельё, духи и даже (!) дезодаранты!
Он: восхищён, покорён, влюблён.
Она: взаимно.
Он мечтает: о свободе, то есть о фрнцузских духах, белье, чуингаме, круассанах с маслом и чёрном кофе, который можно неторопливо прихлёбывать, сидя в кафе на воздухе, где-нибудь в близи Елисейских Полей.
Он мечтает ещё: об Инес, поскольку она для него - круассаны с маслом, чуингам, Елисейские Поля и Пигаль.
Она мечтает: дать ему всё это. (И: даёт, даёт ...)

Он говорит: "папиросы "Соевер", - имея в виду свой кариес и депрессии, и неустроенность, и отсутствие московской прописки, и всевидящий глаз, и всеслышащие уши; и "Голуаз", и "Житан", и "Кент", и "Кэмел", без которых он, как цивилизованный человек, не может жить. Он имеет в виду папиросы "Север" - их порой тоже не хватает, а это делает жизнь совершенно, окончательно невыносимой, несмотря на то, что хуже, казалось бы, некуда.

Она говорит: "Милый", давая понять - я хочу тебя, я люблю тебя и понимаю.

Оба: не любят the USSR.

Они: уезжают туда, где Елисейские Поля и круассаны. Туда, где чернорабочий чувствует себя, как король. Туда, где есть пиво какое захочешь - и в зелёных банках, и в красных, и с раками, и без ...

К слову сказать: Он - писатель, что, впрочем, следует само собой и не нуждается в пояснениях. Его ждут слава, деньги, счастье, но он не спешит всё это подобрать, потому что оно никуда не денется, а предвкушение лучше обладания.

Строгий Лев Аннинский, решительно перечеркнув всю современную литературу (я столько раз цитировал его интервью из "Вечёрки", что имею право разок обойтись без него), отказав ей в актуальности, написал пространное предисловие к книге Юрьенена, изданной "Третьей волной" в серии "Библиотека русской прозы". Книга называется "Избранное, или Вольный стрелок". И здесь у Аннинского неожиданно нашлись для современного прозаика лестные, и очень лестные, и очень-очень лестные слова:

"Писательский почерк. Он у Юрьенена уверенный и яркий"; "Чем интересен Юрьенен? Анатомированием психологического типа"; "Юрьенен, определивший таким образом свой стиль, конечно же - осознанный ученик Набокова". И т.д. И т.п. И в т.р. (и в таком роде).

Проза Юрьенена занимательна. Хорошая беллетристика. Но психологизм?! Но Набоков?! Явный перебор. Двадцать два.

Наверное Льву Аннинскому был голос. Поверх барьеров.

Думаю ещё, что Юрьенен может оказаться в составе финальной шестёрки. Как я пришёл к такому умозаключению? Простой логикой. Простой.

НА ДВУХ СТУЛЬЯХ

Дина Рубина. Во Вратах Твоих. Повесть. "Новый мир", 1993, №5.

Самоутверждение - неотъемлимая часть любой работы, и особенно работы творческой. Неприятно получается, когда самоутверждение преобладает над творчеством, когда оно, сделавшись самоцелью, вытесняет всё остальное - само творчество. Можно понять, представить, как, оказавшись в эмиграции, в чужой стране, страдает человек, вдруг почувствовавший свою невостребованность - принципиальную невостребованность; как этот человек взбадривает себя воспоминаниями: в России я был инженером (директором, зав. базой). Или - в России я был писателем. Интеллигентом. У меня был круг уважаемых знакомых. Шерстяной волосатый свитер. Портрет старика Хема на стене. Гости по праздникам. У меня было, и его-то уж никому не отнять, - спасительное, незаменимое, козырное - чувство юмора!

И чужую жизнь - жизнь, которая отталкивает, не принимает, и не примет никогда - теперь самое время рассмотреть свысока. Со столешницы письменного стола. С вершин остроумия. С точки зрения своей прежней жизни в России. Так можно написать целую повесть, в ней всё удручающее предстанет не столь уж серьёзным. Можно утешаться, потешаясь.

Психотерапевтическое-ауто-психотерапевтическое задание повести просвечивает сквозь каждую строку. Дина Рубина, эмигрировав в Израиль, утешатся тем, что она - русский писатель.

Героиня повести служит в издательской фирме ТИМАК. На работу её пристроил смешной неудачник-акоголик; её начальник - тоже смешной неудачник; основал фирму смешной аферист; по улицам Иерусалима (где происходит действие) ходят смешные эмигранты, большей частью неудачники, и смешные аборигены; смешные нищие просят милостыню - очень смешно и остроумно они это делают; смешные грубияны смешно грубят, а героиня грустная бесконечно, бесконечно милая насмешница подсмеивается над окружающим.

Чуть снисходительно, чуть старомодно, в духе московского трёпа, в лучших традициях "Юности" 60-х.

"Во Вратах Твоих" - не повесть об Израиле, не эмигрантская тоска. Не проза вообще. Ирония как самоцель сложилась в соответствующий результат - в вымеченную, а от этого совсем необаятельную, авторскую полуулыбку-полугримасу. Автор выполняет совет лечащего врача: улыбнитесь утром перед зеркалом, и увидите - вам станет веселее. Может, так оно и есть, и, в конце концов, дело каждого - что он пишет и зачем. И дело "Нового Мира", что он печатает. Хотя представленные разом, одной подборкой, сочинения Дины Рубиной и Игоря Губермана очень уж напоминают резервацию. Гетто. Впрочем, у журнала публикующего опусы Оганова, есть причины печатать авторов из Израиля. Коричневое приходится отмывать.

Если жюри такой потребности не испытывает, данная повесть в финал не попадёт.

ВОДА - 100%

Валерий Володин. Паша Залепухин - друг ангелов. Поэма стихий. "Волга", 1993, №№10-12.

Зачем Володин написал такой большой роман, что не пройти и не проехать? Пересказать его можно в трёх, четырёх фразах без риска нанести сочинению ущерб. Терять, кроме воды, ему нечего, а содержание воды в нём - все полные, круглые 100%.

Лужа какая-то, а не роман.

Герой приехал в Москву покупать-продавать аквариумных рыбок, был опоён негодяем на вокзале, очнулся без средств, скитался, вернулся. Всё, что сверх того, - три вставные новеллы; абзацы, абзацы, абзацы отступлений; ангелы; облака - вода, вода, реки, озёра, моря, окияны. Как умудрился автор налить её в таком колличестве? Просто. Кто мешает, начав прямо сейчас, здесь, тут, затеять разговор: о шиле и мыле, о том, стоит ли шило мыла и где лучше провести обмен или же куплю-продажу. Вероятен ли обман во время купли-продажи, до, после? Какие сорта мыла бывают? - "Земляничное", "Хвойное", "Банное" - их выпускает(-ала) отечественная промышленность.

А ещё! Чуть не забыл! "Хозяйственное"!

Слово за слово и набирается много слов. От них можно угореть - как угарный газ, они не обладают ни запахом, ни цветом, но душат безотказно.

Поэма стихий, не скрываясь, льнёт к поэме "Москва-Петушки":

"Паша, не дрейф, оно ведб и нам способней, и странника уважим! а выпей, выпей, голубчик, мы небось с тобою! развесились, хозяин наш и кормилец, а мы нешто не поддержим тебя, артельно-то, компанейски-то?! Вот чего и вот - как они плескались - как-то в старорусском сказачном стиле. Иль это уже предчувствие хмеля прокатилось по членам, настигло слуховые органы и искажало сказачно слух?".

Но в поэме Ерофеева отступления такого рода были обязательны. Его герой, пытаясь достичь Красной площади, шёл к своей судьбе. Известно, к какой. И каждая задержка в пути - отсрочка, и она дорога и читателю, и автору, и герою; отсрочка того, что не отступит, что неотвратимо.

Ерофеев знает про своего героя всё до конца, до последнего слова, и каждое слово в его поэме последнее, то есть дорогое, то есть самое сладкое (горькое), то есть самое-самое.

Володин, прельстившись речевым орнаментом, не сумел, не захотел ("не сумел" здесь неотличимо от "не захотел") судьбы для своего героя. Можно понять. У всякого есть право выбора. И право от выбора уклониться. Но тогда все слова - вода, небеса, - вата, ангелы - папье-маше. А энтузиазм сочинителя - отработанный пар из холодных ушей.

Если жюри и впрямь будет следовать прежде тайному, а ныне, очевидно, явному принципу: худшей книге - 10 тысяч, то Володина можно поздравлять, не откладывая.

ПРОФ. ВРЕДНОСТЬ

Ольга Новикова. Женский роман. Из-во "Книжный сад". Москва, 1993.

Говорят, каждый человек способен написать книгу. Ничего, кроме избыточного оптимизма цветущей гуманистической поры, за этим высказыванием, увы, не стоит. Теперь, когда цветы той поры отцвели, опали и загнивают, видно, что книгу способен написать не всякий.

Автор "Женского романа", судя по всему, вложила в своё сочинение большую долю автобиографизма: МГУ, служба в редакции, месткомовские сплетни, изгибы профсоюзной линии, тоскливые ухажёры, "чувство" к какому-то номенклатурному поэту, и ещё раз раз "чувство", на сей раз к критику подающему надежды (и на брак, и на успехи в критической работе).

Действие романа разворачивается исключительно благодаря глаголам: вышел, вошёл, дал, взял, ждала. Глубоко несчастные члены предложения - сказуемые (выраженные6 как водится, глаголами) - рады бы подать в отставку, сбежать куда подальше. Но автор повязала их по рукам и ногам, зашурупила, свинтила. Механически изнасиловала так, как, кроме профессионального редактора, не сумеет никто.

От тяжёлой писательской (редакторской) руки пострадали не только сказуемые, но и другие члены (предложения):

"С этим окрыляющим пожеланием Женя вернулся домой. Лишённая даже такого облегчения, которое приходит после окончания неприятного дела".

"Облегчение после окончания" и подобные пассажи - и есть роман, претендующий на звание лучшего.

Что ж, бывает.