February 11th, 2008

Ефим Лямпорт. "Независимая газета", 24.03.1995

РУТИНА: ДЖОКОНДА И БРОДСКИЙ

Иосиф Бродский. "Полторы комнаты", автобиографическая проза. Перевод с английского Дмитрия Чекалова. "Новый мир", 1995, №2

Никто не сумеет сказать, потому что не увидит - какое лицо у этой Моны Лизы. Никто и не посмотрит. Чем дальше, тем больше возникает сомнений - существует ли картина, художественный шедевр "Джоконда"? Колличество её изображений изрешитило качество. Шедевр? Дырка!

На полиэтилене пакетов, внутри пластмассовых брелков - как муха в янтаре, на глянцевой поверхности календарей, прикнопленных аж к дверям сортиров; знаменитый образ разменял свою исключительность. Растиражированнная Мона Лиза вышла в тираж. Отштампованная стала штампом. Вечный символ женской красоты слинял с такой же лёгкостью, как краска с полиэтилена, утилизовался, как бумажные календарики и дрянные сувениры. Из вторсырья картинку отпечатают заново, можно столько - сколько хочешь. Это ничего не стоит. Или - почти ничего. Трах! Трах! Трах! Джоконда - прах, попса, мелочёвка.

Изображение Бродского, по крайней мере, в русской культуре, имеет сходную судьбу. Его издание, тиражирование и скоропостижная канонизация унесла (полагаю, безвозвратно) и поэзию Бродского, и возможность увидеть лицо поэта.

Бессчётные воспоминания его питерских друзей, фанаты-эпигоны, благодарные ему по гроб жизни (эта идиома очаровательная в своей двусмысленности), культурные читатели - стирают поэта из времени, истребляют географию и ландшафты, отнимая у Бродского всё, вплоть до последнего покоя. Куда он пойдёт умирать? На Васильевский остров? Это даже не смешно. Невозможно представить такое без риска подавиться вставшей в горле, измызганной, бессчётно употреблённой по поводу и без повода (а на самом деле - всегда без повода) строкой.

Бродский разлагается заживо. Как Джоконда.

Свою автобиографическую прозу "Полторы комнаты", написанную по-английски, сам он на русский переводить не стал. И мы видим, что не без оснований: ему нужно остерегаться русского языка - мозолистых русских языков, способных высосать, как леденец, и обглодать - хоть глыбу Льва Толстого, хоть щегла Мандельштама. Добросовестно, преданно, восхищённо и тупо.

Уберите Ленина с денег! - гениально потребовал умница Вознесенский. Убрав Ленина с денег, мы его спасли. Теперь за всё платит Бродский: его нигилизм вошёл в обиход и заместил ленинизм - легко, естественно, всерьёз и надолго. Как ревлюционный фейерверк ВОР, сгорев и отгремев, оставил после себя на годы и годы головную боль и неутолимое похмелье, так и нигилизм Бродского, сперва обворожив выразительностью, скоро превратился в мутную рутину, поганую и занудную, как собрание трудового коллектива.

"Полторы комнаты" - это о смерти и о советской власти, это остране, в которой на одного человека полагалось жилой площади 9 квадратных метров:

"Если в пространстве заложено ощущение бесконечности, то не в его протяжённости, а в сжатости. Своё собственное поэтическое, крайне драматическое чувство несвободы и обречённости Бродский навязал всему окружающему:

"Они старались, как могли, - хотя бы для того, чтобы защитить меня от социальной реальности, в которой я был рождён, - превратить меня в послушного, лояльного члена общества. То, что они не преуспели в этом, что им пришлось заплатить за эт тем, что их глаза закрыла не рука сына, но анонимная рука государства, свидетельствует не столько об их упущениях, сколько о качестве их генов, чья комбинация образвала тело, найденное системой достаточно инородным, чтобы его отторгнуть. Если вдуматься, чего ещё ждать от наложения друг на друга их готовности терпеть?"

Это называется - валить с больной головы на здоровую. Притом, что у "больной" головы есть бесспорные достоинства, только уж ноет много, и потом ещё:
по поводу "инородности" тоталитаризму - это Бродский загнул. Его поэзия как раз весьма и весьма тоталитарна. Преизбыточно. А в остальном - молодец, трагательно написал, тепло: 36,6 градусов С - человечно.

Достоинства есть и у "Джоконды" - у одной единственной, той, что висит в Лувре.

Поэт пишет на "другом" языке, и самая большая удача - прочитать его в подлиннике, избежав интерпретации и "перевода", и дешёвых копий тиража.

Анонс: Замаринованная розга. Скоро! Про нашу Машу. Неопубликованное во "Взгляде". Полный текст.

Судя по бурной реакции моя статья о внепоэтическом явлении, каковым я назвал тексты Марии Степановой, достигла цели.

Никаких возражений по существу не воспоследовало. Плач, крики и причитания не в счёт. Равно как и коллективные письма в защиту. Равно как и наезды с угрозами физической расправы.

В итоге никто, ни один человек не сумел сказать ни одного хорошего слова в защиту Марии Степановой поэта.