February 22nd, 2008

Ефим Лямпорт. Независимая газета, 04.10.95

ПОСМЕРТНЫЕ БЕСЕДЫ

Хрущёв и Шаламов о Пастернаке, Солженицыне и всех, всех, всех

ВЫШЛИ ОДНОВРЕМЕННО окончание мемуаров Никиты Сергеевича Хрущёва ("Вопросы Истории" №№5-6, 95 г. ) и записные книжки Варлама Шаламова ("Знамя №6, 95 г.) и, совпав, зазвучали совершенно по-особому. Обсуждаемые темы, имена, мнения, отношения, оценки; Сталин, реализм, идеология, НТР; литература, Пастернак, авангард, ГУЛАГ, симпатии-антипатии авторов - всё это соприкасается настолько, что требует специального совместного прочтения и освещения.

Было бы небрежностью игнорировать такое тесное сплетение интересов двух авторов, объяснив его простой - они были современники - причиной.

Да: Хрущёв и Шаламов были современниками, но при этом между ними существовала и другая - сверхпрочнейшая - связь.

Высокопоставленный партфункционер, много лет находившийся вблизи Сталина, Никита Хрущёв - непосредственный участник и соучастник, организатор и воплотитель сталинских идей; в окружении Сталина не было (и быть не могло) никого, кто не был бы сопричастен ГУЛАГу, массовым репрессиям, казням.

В этой системе Никита Хрущёв не был исключением из правил, но, совершив исключительное - сломав систему и правила, - исключением стал.

То есть, подводя к теме, - он Шаламова посадил и он же - освободил и совершил то, что Шаламов ценил больше жизни и свободы, - дал возможность говорить, писать, свидетельствовать. Увековечить опыт нечеловечческих страданий. Ради чего Шаламов и выжил. Без Хрущёва получилось бы, что он выжил напрасно. Лагерник оказался обязан соратнику Сталина, новому партийному вождю. И в таком положении оказался не он один.

Установка Хрущёва на диалог с интеллигенцией содержала, таким образом, внутреннее противоречие, заложенное в недавнем, всем памятном прошлом: Хрущёв - тюремщик, и он же - освободитель. Здесь крылась главная трагедия Хрущёва; в ней причина многих хрущёвских рефлексий, колебаний, неустойчивости, неуверенности, взрывавшихся агрессий: "пидрасы" - слово, выкрикнутое Хрущёвым на выставке в Манеже, вошло в анналы и обрело известность, кажется, большую, чем полёт Гагарина в космос.

Но эта двойственность стала также причиной и неоправданной мягкости, чрезмерной снисходительности, уступчивости. Изживая её, Хрущёв пытался найти поддержку, обрести помощников и друзей, тех, кто умел бы объяснить Хрущёву Хрущёва; искал понимание и сочувствие; благодарность и искренее признание. Поставив себя в исключительное положение - выломавшись из аппарата, - он не мог и рассчитывать на него; Хрущёв обратился к интеллигенции.

Знаменитые встречи в Кремле - уже история - предмет неугасаемого интереса и любопытства. О них написаны тома, и ещё напишут тома. Хрущёв попытался вовлечь в свои реформисткие инициатвы тех, кто, по его мнению, является лучшей частью общества: образованных, свбодных, способных думать, сочувствовать, понимать; пытался создать, в обход политбюро и Верховного Совета, общественное неформальное совещание.

Отличный выученик КПСС, Хрущёв знал и понимал роль идеологии в политической жизни, но в отличие от своих предшественников впервые за годы существования СССР попытался действовать без насилия.

Осуждая Сталина за его методы, жестокость и произвол, Хрущёв размышлял о корнях конфликта художника и власти: "Зачем Николай I терзал Пушкина? (*)
Ведь исторические заслуги Пушкина перед Родиной и её литературой стали очевидны ещё при его жизни. Однако он провёл в административных ссылках не один год и испытвал на себе все капризы царя и его присных. Таких примеров в прошлом человечества можно найти тысячи."

Трудную судьбу поэтов, художников и философов Хрущёв объяснял исключительно исключительно тираническим произволом, дурным нравом властителей. За себя он не беспокоился - он был добрым. Не сомневаюсь: дать Пушкину звание Героя Советского Союза (посмертно) Никита Сергеевич мог запросто - как однажды, посмотрев американский фильм, наградил Рихарда Зорге.

Он действительно был добрым; темпераментным, артиситчным, подчас экстравагантным; открытым, по-человечески привлекательным, одарённым особой естественностью. Отсюда взялась и непосредственность стиля встреч - беспрецедентной акции, вернее, цикла акций, организованных Хрущёвым - "с творческой интеллигенцией". Инициатива, закончившаяся грандиозным провалом. Художественным свистом.

Убедившись: сажать не будут, элита показала, чего она стоит. Хрущёву не простили ни простодушия, ни речевых ошибок. Даже украинскую рубашку с расшитым воротником - "антисимитку" - поставили в вину. И главное - не простили доброты, доверчивости, велекодушного жеста.

Хрушёв развязал руки интеллигенции, а оказалось - выпустил на свободу шпану - староарбатскую, питерскую, с блатными песнями, приблатнёнными ухватками, щегольским матерком; коммунальных хватов, высшая доблесть которых - сунуть грязный палец в жирные щи соседа, сыпануть дряни в бак со стиркой.

Какие только анекдоты не сочиняли про Хрущёва, какими прозвищами не наделяли! "Кукурузник"!

Как-то уж совсем трогательно, беззащитно, почти что персонаж Достоевского, на одном из выступлений Хрущёв взывал: "Слова, вчера мной сказанные вам, сегодня передавали по вражескому радио! Враги! Шпионы!" - сотрясался Хрущёв.

У писателей, художников и философов, на которых он так надеялся, ни оказалось ни грана человеческого - ни порядочности, ни простой доброты. Прыскали в кулак, перемигивались, наддавали друг дружку локтем, мол, - видал, Вася, дурака-плебея! - видал, Женя - и аристократы духа отправлялись в кремлёвский буфет. - Халява, Женя!

А Хрущёв всё на что-то надеялся, обращался к ним, звал, выступал с трибуны, рассчитывая объяснится, подружиться, докричаться ...


***

Смещение Хрущёва с его высокого поста - результат заговора парт. верхов, политбюро. Но сказался и климат, установившейся из-за насмешек, хихиканий, шепотков: "кукурузника", ходячий анекдот несложно выпроводить насовсем.

Оказавшись в ссылке, на пенсии, на своей даче в подмосковном Петрово-Дальнем, перенеся два инфаркта и ожидая третьего, о чём думал бывший начальник всего СССР? О чём сожалел? Пытался ли разобраться, вникнуть: пачкая Хрущёва, интеллигенция действовала заодно с Сусловым, облегчала ему задачу, выступая в своей обычной роли - политического провокатора.

Спокойный быт Подмосковья, размеренная жизнь, мало соответствуя бурному темпераменту Хрущёва, навеяли меланхолию; "бывший" обвинял себя в том, в чём был и не был виноват. Но даже находясь в подавленном настроении, тяжело больной, морально сломленный, он не утратил до конца своего врождённого здравомыслия:

"Скажу несколько слов о Пастернаке. Я не берусь судить о его поэтическом творчестве и могу лишь воспользоваться мнением тех поэтов, которые очень высоко ценили созданное Пастернаком, включая его переводы с иностранных языков. Он среди прочего написал роман "Доктор Живаго" и очень хотел, чтобы его напечатали. ... Без Суслова в таких не могло обойтись. ... я не читая, поверил и пошёл на административные меры, самые вредные в отношении творческих людей.

Естественно, поднялся страшный гвалт и шум за границей, когда рукопись появилась там и её опубликовали. Не знаю, насколько это произведение отвечало критериям Нобелевской премии, но Пастернаку её присудили. ... Что особенного произошло бы, если бы "Доктора Живаго" опубликовали тогда же? Да ничего, я уверен!"

Коментарии толковы, взвешены, корректны. Политик не берёт на себя лишнего - он не знаток поэзии и не претендует, но считается с мнением компетентных людей.

Скептицизм по поводу "Живаго" и премии высказывает сдержанно, но не без ехидства говорит о безопасности романа для умонастроений. Ссыльный дачник, видимо, пытался развлечься на досуге за чтением, и, видимо, потерял время зря. "Доктор Живаго" от скуки не лечит.

***

Совсем в других условиях и совсем другой человек - Варлам Шаламов, скитаясь по затёртым московским квартирам, писал в никуда, в записные книжки, исключительно для себя: "Почуму-то не называют роман Пастернака за границей "Доктор Мерваго", а не "Доктор Живаго", хотя это именно мёртвый роман, мёртвый жанр."

Артистичный, местами эксцентричный, эк-глава СССР - и юудто подёрнутый пеплом, поседевший от горя, проведший жизнь в заключении вольноотпущенник Шаламов при всех различиях имели и общее. Слух на фальшь. В том числе на художественную. У Хрущёва врождённый; у Шаламова врождённое подкреплялось приобретённым.

Они во многом совпадали, и, прочитай тогда Хрущёв записи Шаламова, может, ему и стало бы не так одиноко. Оба хотели на Луну. Оба по-детски, наивно и восторженно - верили в НТР; и ещё: бывший заключённый Шаламов, не меньше бывшего "начальника" Хрущёва болел за страну. Когда срывалось, расстраивался так же, как и Хрушёв. Будто обломилось не на Луне, а лично у него.

В одном месте Хрущёв прерывает диктовку. Только что по радио сообщили - погиб эпипаж советских космонавтов. "Нет сил диктовать", - говорит услышавший собщение Хрущёв.

Шаламов проще переживает смерть. Для него она обыденна и обыденно её вторжение в жизнь:

"Смерть космонавтов очень меня волнует, такими успехами нашей косманавтики гордится ...

Видел сам, как как развалился "Максим Горький", как крыло снесло крышу в Дмитрове".

Бывший заключённый Шаламов видел на своём коротком свободном веку намного больше, чем не сидевший Хрущёв. Он мог бы рассеять многие недоумения Никиты Сергеевича. Впрочем, и многие иллюзии тоже.

***

Старый лагерник не страдал лингвистическими идеосинкразиями; матерные инвективы - и те не мешали ему. Но одно слово встало Шаламову поперёк горла - "интеллигенция". Избегал. Пользовался словосочетанием: "прогрессивная часть человечества" - разумеется, саркастически, и непременно в кавычках.

Одно частное описание, сделанное Шаламовым, видимо, сответствует его представлению о "прогрессивной части человечества" в целом:

"Профессор Асмус, автор работ об интуиции в философии и т.д., выдирал старый линолиум, переезжая на новую квартиру в 1957 году. Пока не содрал линолиум, не переехал. В стол на кухне Асмусовой тёщи забит гвоздь - чтоб не облакачивались соседи ..." И всё-таки - это об Асмусе! О мыслителе, серьёзно опонировавшем самому Лосеву! Что же говорить обо всяких прочих - сплошная Чукоккала!

***

О том, как "прогрессивная часть человечества" оказывала на Хрущёва давление, старалась подчинить его себе, можно прочитать и у Шаламова, и у Хрущёва. Автор примечаний к тексту Шаламова Ирина Сиротинская прямо пишет:

"Начало 60-х годов - недолгий период вполне официальных успехов Солженицына, вплоть до выдвижения его на Гос. премию СССР в 1964 г. Его стратегия на завоевание доверия у "верховного мужика" приносила свои реальные плоды (выделено мной - Е.Л.) Варламу Тихоновичу, с его полной неспособностью на стратегические и тактические свершения, всё это было антипатично, и он не раз с тех пор называл А. И. Солженицына "дельцом".

Не посредственным агентом влияния Солженицына был Александр Твардовский; "прогрессивное человечество" высоко его чтит и недавно отметило какую-то дату, с ним связанную.

Что за дата - не помню, но елея на газетные полосы вылили столько, что страницы слипались: благородный! самоотверженный! мы все обязаны ему! До встречи, друг, до встречи! - писали бывшие соратники, родственники, друзья. Тем интереснее услышать другое мнение. От сладкого не проходит изжога. Хватит. Разнообразим меню.

Варлам Шаламов: "18 декабря умер Твардовский. По слухам о его инфаркте думал, что Твардовский применил точно Солженицынский приём, распустив слухи о собственном раке, но оказалось, что он действительно умер. Сталинист чистой воды, которого сломал Хрущёв". Помнится, кто-то из окружения Луи-Филиппа сказал нечто подобное, услышав о смерти Талейрана: "Непонятно одно - зачем ему это было нужно?"

Справедливость характеристики Шаламова видна из мемуаров Хрущёва: "Потом о его (Твардовского. - Е.Л.) поэмах были написаны целые книги, а их героев изображали на картинах. Сталин с имилением смотрел на картину с Василием Тёркиным. Когда он впервые её увидел, то сразу же предложил: "Давайте повесим её в Кремле".

Волю Хрущёва ломали мастера; ломали и сломили. Довели до того, что он отказался от собственных слов, стал бояться собственного мнения, обвиняя себя в "субъективизме".
Кауферы из заведения господина Солженицына порядком запудрили ему мозги: "... часть нашей интеллигенции, - пишет Хрущёв - сочувствует ему (Солженицыну - Е.Л.) и даже идёт при этом на риск".

Цену этому риску Хрущёв знал хорошо, да позабыл. Зато Шаламов помнил прежние слова Хрущёва: "Письмо Солженицына - это безопасное, дешёвого вкуса, где, по выражению Хрущёва: "проверена юристом каждая фраза, чтобы всё было в "законе". Недастаёт ещё письма с протестом против смертной казни ...". И ешё: "...Солженицын - вот как пассажир автобуса, который на всех остановках по требованию кричит: "Водитель! Я требую! Остановите вагон!" Вагон останавливается. Это безопасное упреждение необычайно ...". Защитники Солженицына рисковали ешё меньше.

По поводу "субъективизма": демагогическая глупость о вреде (!) "субъективизма" докатилась до наших дней. Однозначно: судить о мире можно, лишь основываясь на личном: уме, мнении, понимании, интуиции. Что такое "объективность"? Объективной бывает только данность - мир (без нас). А мнение? А суждение? Разве они бывают без нас? Объективное познаётся через субъективное. Другого способа пока не придумано. Тот, кто отказывается от такого подхода, одураченный, не получает никакой сверхистины, а теряет свой ум и начинает жить чужим. Чего, собственно, и добивались - и добились наконец - от Хрущёва: "Почему же, наоборот, Солженицына сочли преступником? ... Видимо, привлекать-то не за что. А правды боятся".

Солженицын писал о лагерях правду - в чём же его вина? Ответим.

***

Хрущёв первым заговорил о горькой правде отчественной истории - о преступлениях Сталина ГПУ-НКВД, о миллионах погибших. Прочее - было разрешённым и достаточно безопасным.Чреватым популярностью, наградой, ну, в крайнем случае, лёгким - а-та-та. Отшлёпают и отпустят. "Очередью на Голгофу" называла Ахматова этих "жертв" режима. Шаламов высказывался покруче: "Правдолюбы наших дней, они же осведомители и шантажисты".

Государство шантажировали его прежней виной, осведомляя заграницу об очередной патриотической "доблести"; заграниц сочувтвовала вещами и деньгами. Приспособились, Вовочки!

Как торговали? Шаламов рассказывает: " - Для Америки, - быстро и наставительно говорил мой новый знакомый, - герой должен быть религиозным. Там даже законы есть насчёт этого, поэтому ни один книгоиздатель американский не возьмёт ни одного переводного рассказа, где герой скептик или сомневающийся. - А Джефферсон, автор Декларации? - Ну, когда это было!

... - Небольшие пальчики моего нового знакомого быстро перебирали машинописные страницы. - Я даже удивлён, как это Вы ... и не верите в Бога! - У меня нет потребности в такой гипотезе, как у Вольтера ... Да дело даже не в Боге. Писатель должен говорить языком большой христианской культуры, всё равно - эллин он или иудей. Только тогда он может добиться успеха на Западе.

Колыма была сталинским лагерем уничтожения, все её особенности я испытал сам. Я никогда не мог представить, что может в 20-м столетии появиться художник, который может собрать воспоминания в личных целях (выделено мной - Е.Л.)".

Стоп! Тут-то и кончается правда Солженицына и всей компании правдолюбцев. "Использование Колымы в личных целях" - так сформулировано обвинение.

Правда - для самоутверждения, славы, обогащения - грандиознейшая ложь. На ней кончился Солженицын. А потом, сколько ни говори: Сахаров - во рту сладко не станет.

Осталось два слова, одно, кажется "борщ", а второе - забыл. Но Маяковский был и остаётся лучшим поэтом нашей эпохи!

Многое из того, что надиктовал на плёнку Хрущёв, он не принимал до конца сам. В конце публикации есть замечательное примечание:

"На этой фразе, записанной в первых числах сентября 1971 г., обрываются мемуары Н.С. Хрущёва. 5 сентября у него произошёл третий инфаркт, 11 сентября его не стало. Последняя глава воспоминаний "Я не судья ..." (наши цитаты оттуда. - Е.Л.) автору не понравилась. Он, прослушав запись, попросил стереть её, чтобы можно было передиктовать ..."

Передиктовать не случилось. Хрущёв - умер.

Чтобы сказал о нём строгий, и благодарный, и справедливый, и благородный современник?

Варлам Шаламов: "28 сентября 1971г. был на могиле Хрущёва ...

Три великих дела сделал Хрущёв: 1) возвратил и реабилитировал, пусть посмертно, миллионы, 2) разблачение Сталина, 3) атомное противостояние 1961 г. Он был хозяином Кубы, но вовремя ..."

Если бы Хрущёв прочитал, ему бы понравилось.

___________________________________________
(*) - Н.С. Хрущёв ошибается: Николай I не отправлял Пушкина в ссылки; видимо путает Николая I c Александром I. - Е.Л.