April 1st, 2008

Послесловие к Букеру. Начало пути. 6

В литературных кругах известность Леонида Латынина никогда не поднималась выше нижнего буфета ЦДЛ. Кличку "Щелбанщик" он заработал среди завсегдатаев этого заведения частой и неудачной игрой в шашки на щелбаны.

Алла Латынина предпочитала держать мужа под постоянным присмотром. С десятью рублями в кармане, раз в две недели, она высаживала его из "Жигулей" у Дома Литераторов, не столько ради глотка свободы и пива, сколько в целях борьбы с циркулирующими слухами, что она держит Латынина дома взаперти. Под домашним арестом.

Слухи имели основания.

Короткая профессиональная карьера Латынина началась и закончилась, не успев развернуться, в стенах редакции журнала "Юность". Устроенный туда на работу трудами и заботами супруги, Леонид Латынин нетерпеливо дожидался дня, когда начальство уйдёт в отпуск. Оказавшись без присмотра, он снял из готового к отправке в типографию макета две страницы стихов молодых дарований, заместив их сочинения на свои. Сделал себе персональный разворот.

Чудовищный скандал выкинул его не только из "Юности". Двери всех московских издательств и изданий закрылись для него навсегда.

С этих пор, если его куда и отпускали, то ненадолго, и только в места откуда он не сумеет уйти далеко, туда где может быть моментально настигнут и захвачен.

С ассигнованной на пиво, шашки и угощение приятелей десяткой, Латынина оставляла его в ЦДЛ, и подхватывала ровно через час. Обычно супруг не успевал ничего натворить. Всё было продумано. Единственный просчёт заключался в том, что своей десятки он потратить не успевал. Остатки денег изобретательно припрятывались. Набрав пару или тройку сотен, в один прекрасный день Леонид Латынин перехитрил конвой. Когда жена прибыла, его и след простыл. Он махнул в Крым.

Прогуляв лето, к осени беглец возвратился. Общий режим был заменён на строгий. Жизнь проходила в четырёх стенах.

Древенский паренёк потерял себя - сперва в МГУ, отравившись не по нутру наукой, а после, взявшись, по настоянию жены, играть роль писателя и поэта, и вовсе вывернулся на изнанку.

К тому моменту, когда я увиделся с Латыниным - он являл собой яркий случай необратимого разжижения мозга.

Усилия Аллы Латыниной сгладить ситуацию, только её усугубляли. - Несчастная литературная судьба моего мужа - это месть мне со стороны либеральной критики, - звучало совершенно нелепо.

Две с половиной, написанных Латыниным книги, Алла Латынина издала и переиздала везде где только было можно и нельзя. Не мытьём так катаньем. Рецензии на Латынина выцыганивались, вымогались, в ход шли любые способы, и писались, в конечно счёте, либо по наивности, - совсем уж какими-то случайными людьми, либо, - вроде Марченко, - совсем отпетыми. Набралось - кот наплакал.

Однажды уговорили Гачева. Обычно безудержно многословный, Гачев подавился на третьем предложении.

Короче, Леонид Латынин был классический графоман со сложившейся репутацией графомана. Заработанной кровью. Прописанной и запечатанной. Незыблимой и непоколебимой. Но в 90-ые годы, когда казавшееся нерушимым и незыблемым государство развалилось, границы Европы ломались и создавались на глазах изумлённой публики, так что публика не успевала осознать ни своего подданства, ни срочной необходимости получения новых паспортов, и оставалась и без того и без другого посреди незнамо чего, вдобавок, под обстрелом материализовавшихся из ниоткуда инсургентов-сепаратистов, а политическая карта мира менялась с такой скоростью, что и не только школьники, но и их учителя больше не знали какая страна как называется, и страна ли это вовсе, всё казалось возможным.

Именно эта иллюзия - теперь всё возможно - побудила Аллу Латынину затеять интригу-многоходовку - выдвинуть на Букер-94 роман Латынина "Ставр и Сара". В другое время, не осмелилась бы.

Дочь Латыниных Юлю легко было принять за сына. Я так сначала и подумал. В каких-то, с виду больничных, штанах и блузе, и ломающимся голосом, она выглядела пареньком в пубертате. С ней и обращились в манере унисекс. - Стесняется, дичится. Постоянно у себя в комнате. Пишет, пишет. - Вась, ну расскажи нам что-нибудь. Над чем сейчас работаешь?

Обращение "Вась" к дочери Юле врасплох меня уже не застало. Это было очевидно из разряда "милое домашнее".

- Да так, - хмуро ответила Юля. И осталась стоять у дверей, слегка покачиваясь на ногах с раздутыми полигональниками коленей. Острые грани выпирали из узких, обтягивающих штанин.

Внезапно, искривив рот, и подняв кверху подбородок, она разразилась длинной тирадой. Скрипучим, ломким, старушичим голосом скандировала какой-то текст. Кажется исторический. То ли имитировала, то ли действительно знала его наизусть.

- Это что, Вась? Плутарх?
- Светоний. Из "Двенадцати цезарей".

- А ну как вам, Ефим? Знает наизусть!

Когда дочь вышла, Алла Латынина, совсем другим тоном, сухо сказала: - Очень благодарна Жене Сидорову. Спасибо, дал закончить ей Литинститут без нервотрёпки. Всё понимает. Дал красный диплом, и слова не сказал. А мог бы, конечно, меня с ней замучить. Вы же видите.
__________________________________________________________