July 18th, 2008

Агеев был. Агеев пил. Агеев умер - 2

Некролог уверен в себе. Некролог - жанр. Мини-монография.

Даты рождения и смерти провоцируют на сюжет и гладкую завершённость - есть начало и есть конец. Климакс сюжета приходится, соответственно, на середину жизни. Готовое описание.

Пройдись с деталями по хронологическим контурам, - все детали под рукой, подложены самой жизнью; добавь пару эмоциональных шрихов, чтобы швы заподлицо - он родился в настоящей русской провинции, заставленной рябыми берёзами, перекатывающими свои кроны под мягким ветром средне-русской возвышенности, - и сразу можно переходить к далеко идущим выводам: характер его был подстать этой природе - мягкий и тревожный одновременно.

Потом детство и юность - мечтательность, нерешительность, трогательная заносчивость, она же застенчивая гордость. Кудри на ветру. Тут, разумеется, пошли и первые стихи.

Поэтичный, склонный к размышлениям, любознательнй идеалист выбрал филологический факультет университета. Язык и слово.

Дальше - переезд в Москву. Работа в журнале. Где-то там - кандидатская. Статьи.

Писал, болел, пил, умер.

Добавим, что покойник не кривил душой, был, если не добр, то вежлив, а если не всегда вежлив, то и несдержанность его была в общем-то достойной, и происходила, как отдача ружейного выстрела от взрыва пороха, от боевых принципов. Мог и взорваться. Иногда. Большей частью-то, покойник был мирный атом.

И - всё. Можно хоронить.

Живым останется почтительная неопределённость. Неясная грусть. Размытая, непонятно откуда свалившаяся, уважительность. Серьёзность.

А спрашивается - почему?

Но особенно никто придираться не станет. Последний момент. А потом - свалят в гроб, замылят мокрой землёй, и поспешно забудут. Тогда уже точно никто никогда не докопается. Кому вообще нужна эта эксгумация?

Правда заключается в том, что жизнь и смерть - не литература. Жизнь состоит из событий - фактов. Смерть - последний факт жизни. Справка об этом выдаётся, почти такая же как при рождении.

Смысл жизни - это то, что человек думает и чувствует о ней. Хочет найти. Это тоже не литература. Тем более, - не литературная студия. Некролог как уверененный в себе литературный жанр - порочная практика газет, развращающая и читателей и журналистов. Чтение за утренним чаем.

Любая жизнь, и любая смерть - совсем не обязательный повод для разговора о жизни и смерти. Бывает, что жил человек, потом умер - и нечего о нём сказать. Одни общие места. Не о чем подумать. Жизнь ему каким-то боковым ветром надуло, прожил сбоку, и умер на боку.

Вправду, - испустил дух. Дунул тихонько, и испустил. Вышло из него вон.

О такой жизни, и о такой смерти, если и говорить, то только в самых общих фразах. Ничего примечательного. Просто - ни-че-го.

Критик Агеев из "Знамени" умер. Я бы и не задумался в другое время. А тут - жара. Из дома не выйти. Предупреждение электронной почтой разослали:

at this time, the National Weather Service believes that the heat index will reach the 95 degree mark in New York City on Friday, Saturday and Sunday.

A то сидел бы я дома в Пятницу, Субботу, Воскресенье, размышляя о критике Агееве? Жди! В теннис бы рубился.

Короче, с погодой этому бедняге повезло.

Иваново. Детство. Юность.

Где-то, в какой-то своей автобиографии Агеев упомянул, что его отец - статистик по профессии говорил, что в те дни, когда Александр Агеев должен был родиться, в Иванове ждали появления на свет, то ли стотысячного, то ли миллионного, - точно не помню, давно читал, а демографических масштабов города Иванова себе не представляю - жителя. И впоследствии семья нередко развлекалась, представляя, что эти юбилейным новорожденным и был Александр Агеев.

Сама автобиографии была маленькой - на страничку, - и то, что Агеев в ней упомянул этот эпизод, само по себе значительно.

Родился человек, и, то ли его рождение событие, то ли - анекдот, то ли - вообще ничего. Неопределённость. Экзистенциальная неопределённость - вот что выразилось в этой истории. Личная мифология личной неопределённости.

- Да? или Нет?

Оба вопроса остаются без ответа. Вместо ответа - добродушные шуточки во время семейных застолий. Расхожие необязательности от чистого сердца:

- Главное чтобы человек был хороший, Сашка! Чтобы рос здоровым! Друзья чтоб любили! Выпьем за это! А стотысячный или не стотысячный - не бери в голову!

Выпивали, и закусывали хрустящей домашней капустой.

Три определивших жизнь момента:

1) Экзистенциальная неопределённость,
2) Смазывание, затирание этой неопределённости благоглупостями,
3) Водка - фактически гипнотик, - под которую притупляющие благоглупости внедрялись в сознание.

По этому сценарию и пошло, и поехало, и катилось до самого конца.
Значительная часть провинциальной, доброй интеллигенции так и живёт. Не по здравому смыслу - по расхожей, бездумной иннерции здравости, подкрепляемой:

- Пью за здоровье!

Зрелость.

Лет двадцать назад статьи Агеева как-то выделялись из общей массы. В них была видна способность к мышлению. Не направление мысли, не мысль - а формальная способность мыслить. Никаких самостоятельных вопросов Агеев не ставил, но общие темы, случалось, логически развивал. Интеллектально выстраивал. Позже, и это ушло. Пропало.

Самая простая мыслительная практика очень скоро приводит к обнажению противоречий. Каких? Зависит от точек приложения мысли. Агеев часто писал на общественные темы. Доводить своих мыслей до конца он не пожелал. Результат это робости сказался на стиле - он стал порывистым, рваным, эмоциональным. Само по себе это не плохо и не хорошо. Но в случае Агеева, - новый стиль был преднамеренной фальшивкой. Мыслительный пробел заполнялся бурчанием и ворчанием. На крик его не хватало. Нечленораздельность подменила экспрессивность. Банальности - содержание:

у молодёжи плохо с орфографией, неладно что-то в средней и высшей школе, давайте жить дружно, лучше быть, чем не быть, демократия должна быть подлинной властью народа.

Дальше безадресного "доколе?!" - его возмущение не шло. Мишенями полемик стали не люди, а цитаты, опровергаемые с помощью других цитат. Вся его писанина превратилась в небрежный безбрежный конспект. Казалось, что, когда наступает время сдачи материала, он просто отрезает от него очередной кусочек.

Авторские ремарки на полях конспекта сигнализировали об общей разочарованности и неудовлетворённости. Не более того.

Под конец, Агеев не только думать, но и писать больше не мог (или не хотел).

Карьера.

Большим писателям, т.е. настоящим писателям, т.е. подлинным художникам удаётся это волшебство, - описывая внешнюю жизнь, или достоверно размышляя, произвести на свет, не правду жизни, не её мудрость, а художественную правду. Особенно эффектно, когда эта художественная правда сохраняет и жизненное правдоподобие. Тогда в ней можно с наслаждением заблудиться. В "Человеке без свойств" Музиль пишет:

"В юности жизнь ешё лежала перед ними, как неистощимое утро, полное, куда ни взгляни, возможностей и пустоты."

Думаю, что когда Агеев принял предложение Сергея Чупринина пойти на работу в "Знамя", то именно это чувство юности - возможностей и пустоты - сыграло с ним дурную, в данном случае, шутку.

Казалось, перед ним неисчерпаемость и бесконечность. Времени, сил. Счастливая неопределённость. Концелярский редакционный стол, ежедневные иванова-и-чупринин, календарь и рабочее расписание превратили "бесконечность" в изнурительные рабочие часы, в изворотливую подёнщину. В чёрную работу.

Редакционная летучка. Животом на столе Чупринин: - Вот что, Саша, прочитал я твоё. Хорошо в целом. Но как насчёт требований момента? Понимаешь о чём речь?

Агеев не понимал. Никто бы не понял. Но кивал, и старался понять. Приобретая уклончивость, и страх умножавший уклончивость. Так продолжалось до тех пор пока ничего кроме уклончивости не осталось. Нет, осталось, раздражение на себя, и недовольство собой за эту уклончивать и страх. Он же не мог не понимать, что и на что он меняет. Мысли и смысл, и талант на муть говорильни и профанацию торчества. Уступает многозначительному шантужу.

Ради чего?

Поначалу из чувства благодарности и такта, как он его понимал. Хотел быть скромным, не выделяться, не сиять. Казалось, что и так многого рано достиг - переехал в Москву, служит в большой столичной редакции. Вошёл и элиту. Приобщился. - Молодой ишшшо! - непременно подбадривали его. Давая понять, что наступит время, когда подрастёт и непременно выскажется в полную силу. А когда подрос, то сиять уже и не мог. Перегорело.

Единственная статья, с которой Агеев выделился была опубликована в Литгазете больше 20 лет назад. Что-то критическое о литературоцентризме. После этого он перешёл в ранг подающих надежды. А потом, по молчаливому всеобщему согласию, - в способные, но несостоявшиеся.

Наушничество, сплетни, слежка, ревность, мелочная опека, двух-и трёх- смысленность фальшивых отношений, интриги, редакционный политесс - обычные дела обычной советской редакции - поймали его на крючок мнимого благожелательства и относительного комфорта. Из-за них он откладывал самое важное на потом.

Надули.

Когда понял, что надули, что обобрали в пух и прах, до нитки - запил посерьёзному. Это была уже не анестезия, не болеутоляющее, - тихое самоубийство. Без скандала. Чтобы всё как у людей. Скромно. Даже в чём-то достойно.

Прощались с ним, я читал, в церемониальном зале 57-ой больницы. Знаю эту больницу. Там вокруг тополя. Скверы. Детские площадки. Третья детская больница прямо через забор. Летом так всё растёт, что стен невидно.

Летом - жара. Хоронить надо быстро.

Ну и какой во всём этом смысл? Урок? Вывод?

Ещё один пропал ни за что по собственной слабости в угаре тщеславной говорильни?

Стоит ли ради такого смысла вообще напрягаться?

Ну кому это надо - жизнь такая и смерть? Пустое.

Разве что оттянется себе в удовольствие нескромный сочинитель, коротая за клавой вынужденный досуг в неожиданно выпавший свободный выходной.