September 27th, 2008

Солженицын. Жизнь без яйца. Осложнения-3

Фундаментальные психологические реакции индивидуума неизменны. Как неизменны, скажем, отпечатки пальцев. Поэтому так и важен нам этот эпизод детского эксцесса с потерей сознания в ответ на критическое замечание учителя, и важны воспоминания одноклассников:

"Если Санин ответ [учителю в школе - Е.Л.] не тянул на пятёрку, - мальчик становился белым, как мел, и мог упасть в обморок. Такая болезненная реакция Сани на малейший раздражитель удерживала нас, его друзей, от какой бы то ни было критики в его адрес."

Эпизоды детства важны, поскольку показательны.


Время изменило только внешние обстоятельства - война, тюрьма, болезнь, хирургическая операция, облучение, ссылка, литературно-политические интриги, международные пертурбации - не сравнить с сиюминутным школьным недоразумением: учитель высказался критически об ученике. Но психологическую матрицу Солженицына, его эмоциональную конституцию, время изменить не могло.

Взрослый Александр Солженицын представлял в театре взрослой жизни согласно своему устройству, в рамках психологического адаптационного диапазона, раз и навсегда запрограмированного природой: терял сознание, отключался, снимал конфликт, переводя его в сферу бессознательного; а на уровне сознания репродуцировал фрустрацию, разочарование, гнев, обращённые на предметы, имеющие весьма отдалённое отношение к источнику его подлинных тревог.

И это грубая ошибка, навязанная политической коньюнктурой, пропагандой и яростными атаками антисоветского агитпропа - рассматривать жизнь Солженицына до лагеря и после. Будто бы годы, проведённые, условно говоря, на нарах, сделали нового человека. В лагерях побывали миллионы. Что, все переродились? Нет. Редко кто стал другим человеком. Единицы, десятки.

Лагерь и тюрьма в стране после революции, во время и после войнны - было чем-то тривиальным. Половина сталинских маршалов побывало в тюрьмах и под следствием. Если бы дело ограничилось только лагерем, Солженицын бы с этим справился. Социально посадка была приемлима. Редко когда общественно значимый человек не сидел.

Welcome to the club за компанию с женой Молотова, наркомом вооружений Ванниковым. Да и не сосчитать их всех, в разное время посаженных, выпущенных, полностью реабилитированных, вознесённых к почёту, если только не расстрелянных, или не посаженных снова.

В, конечном счёте, посадка не стигматизировала. Наоборот, придавала значительности и веса. Если сидел, значит чего-то стоишь. Серьёзный человек. Болезненно чувствительный к общественному климату Солженицын не мог этого не знать, и не брать в расчёт.

Тюрьма не могла изменить сталинского степендиата, старосту потока, комсомольца, редактора стенной газеты, золотого медалиста, краснодипломника, рекомендованного в аспирантуру, заядлого походника, орденоносца-фронтовика, гордящегося своими наградами. Васёк Трубачёв и в Африке, и на Колыме - Васёк Трубачёв.

Заключение не перечёркивало биографию и карьеру. Время было такое.

Cидели миллионы.

А яйцо отрезали у 2-х мужиков из 100 000.

И вот тут гордиться было нечем. И вернуть ничего было нельзя. Безвозвратная потеря. Реабилитации не подлежит. ХХ съезд не поможет. И рассказывать было нельзя. Не золотая школьная медаль, не военный орден, не доблести бывалого лагерника. Что с этим делать Солженицын просто не знал.

Природа помогла: забыть, скрыть, спрятать, и, всё-таки, сказать на весь мир, прокричать. Но так, чтобы весь мир не понял про что это он так отчаянно и громко.

Чтобы, попав в ничтожную статистику, говорить от имени статистики огромной. Чтобы не посмеялись, не пожалели, а восхитились и наградили. И не пенсией по инвалидности, а геройской звездой.

Хотя никаких прав представлять большинство у Солженицына и не было.

По рождению он принадлежал к ничтожному меньшинству.

К отщепенцам.

Такую уж генетическую фишку выбросила ему Фортуна.

2 на 100 000.

Кастрация - вот что перерезало жизнь Солженицына на две части.

На до и после.

Судьбоносное событие.

Серпом по яйцам.

( продолжение следует )
_________________________________________________