Category: еда

Category was added automatically. Read all entries about "еда".

ОГИ Пироги

***

В связи с Кабановым, первое, что пришло в голову - Елена Боннер. История, вошедшая в книгу судебных очерков следователя Льва Шейнина; дело в своё время нашумевшее. Будущая правозащитница уговорила любовника, состоятельного-инженера, убить жену; заметая следы, он расчленил тело, а жену заявил в розыск; дескать, пропала; ушла из дома и не вернулась.

Убийцу поймали, судили; в отношении Боннер суд вынес специальное постановление, возлагающее на нее моральную ответственность за зверское преступление. Впоследствии, это не помешало, наоборот, помогло ее правозащитной карьере.

Collapse )

На Шаре - 3

Пообедали поздно - в "Татьяне", на Брайтоне.

За десертом отправились к себе, в Dyker Hights - итальянское место, рядом с домом, у станции метро.
Наши греки порекомендовали.


IMG_1198



В кондитерской полно народа; cтолики на тротуаре; сидят целыми семьями, знакомые, незнакомые; смеются, обнимаются, звенят стеклом; где-то гармошка - итальянские дела, греки-то совсем немузыкальные.

Вечер пятницы длинный, - кажется, что пора уже, хватило всего.

Collapse )

Мозгляки В Бульоне

.Схлестнулись "патриоты" с "либералами".


На этот раз по поводу часов Патриарха.


Хорошо это или плохо - верховному иерарху православной церкви носить часы "Breguet" за тридцать тысяч долларов. Правильно это или не правильно.

Collapse )

Всё стало вокруг

Разговариваю с приятелем по телефону:

- Весна скоро, на дачу выезжать (вздыхает)
- Так что ж хорошо на даче-то весной - шашлык с дымком, погода, посидеть
- Это у людей шашлык и погода, и посидеть. А с этими (имеет ввиду жену и тёщу) только копать и ругаться

_____________

Arbuz и Koмпот

Туризм отличается, нечего и говорить.

Прилетел в Нью-Йорк на восемь дней, повсюду успел:

The Cloisters, Metropolitan, MOMA.





А что? Провинциалы - народ любознательный, энергичный.

Collapse )

Бибика

110 км/ч по Оклахоме. Мама родная! Родная мамочка


Всё честь по чести.

С восьмой попытки, сдав экзамен по вождению, девять лет назад я получил в Нью-Йорке водительские права. За руль благоразумно не садился. Что ни говори про Нью-Йорк, одного у него не отнять - в этом городе можно спокойно обойтись без машины.

Иное дело исчерченная автодорогами Оклахома. Автомобиль здесь не роскошь, а единственное средство передвижения. Выбирать не приходится.







Collapse )

Мамочка ШУТит

http://magazines.russ.ru/novyi_mi/2010/2/la14.html

"Хрущев, положим, и сам не знал, что такое чувство чести: был в шутах у Сталина. Но вот эти, молодые блоггеры, которые хихикают над тем, что шестидесятников так волновал хрущевский плевок, они что, действительно ничего не ведают про чувство собственного достоинства?"
***
Я проработала в "Литературке" много лет (с гордостью). Когда они там расстреливали, я не расстреливала. Даже патроны им не подносила. Просто смотрела в другую сторону. Принципиально. Гордая была. Ну, а в кассу за получкой или там за путёвками - это вперёд всех, конечно. А вы как думали? Рядом с ними не стояла. Потому что не только гордая, но и быстрая. Молниеносная прямо. Чак ещё только глаза трёт, а я уже - ого-го-го! - расписываюсь в ведомости. Гонорары, зарплата, похлёбка. Так и оставляла их с носом все эти годы. Живу вот теперь, и всё при мне, включая чувство собственного достоинста.



***
Даже злые урки уважали Мурку, потому что шустрая была.

_________________________________________

Прощание с Нью-Йорком (Расширенный текст, фотографии)

Тринадцать лет как одна копеечка. Брякнула и закатилась.

С концами.

Что упало, то пропало.

Первые четыре года прошли в недоумении.

Просто был оскорблён - как меня сюда занесло.

Меня - сюда.



Местные различают - Бруклин, Квинс, Бронкс, Манхеттен. Никакой разницы по сути. Нежилое помещение. Дикое пространство. Анохронизм нелепого коструктивистского бетона, гордо вознёсшегося в - каком? - уже в позапрошлом веке, и рассыпавшегося в цементную крошку к середине прошлого.
Collapse )

Старый Окурок. Тема 2. Задушевное (Б.Окуджава)

Теснота творческих советских союзов была и фигуральной и буквальной.

Пишет поэт Инна Лиснянская ("Хвастунья", вспоминательная проза. Москва. Вагриус, 2006):

"В начале семидесятых переделкинский дом творчества состоял из трёх коттеджей и главного корпуса. На каждом этаже - общие душевые, общие уборные (мужская и женская), однокоечные номера и двухкоечные (если писатель приезжал с женой, и наоборот). Одноместные комнаты похожи на пеналы, высокие потолки только подчёркивали пенальность, делали номер ещё более узким. В пенале помещались письменный стол перед окном, полутороспальная кровать, тумбочка, платяной шкаф, кресло для отдыха - большое, плюшевое, по-домашнему уютное, и два стула. Если постараться, то между креслом и шкафом можно было втиснуть раскладушку или узенькую оттоманку, что я и делала. Рядом с дверью, с двух сторон обитой дермантином, - раковина, и над ней кран-ёлочка и выше - зеркало. Увы, не всем приезжающим в дом творчества охота среди ночи ходить в уборную, и часто, когда я въезжала, от раковины подолгу несло мочой."

У всех городские квартиры, а выбрали жизнь сирот в приюте.

Созданный для кратковременного отдыха дом творчества в Переделкино, как и остальные подобные заведения, литераторы быстро превратили в свои постоянные резиденции. Жили круглугодично на всем готовом, практически бесплатно, кино и концерты по вечерам.

"За путёвки (дёшево и удобно) шли бои <...> Я должна была делать хоть малый перерыв между двумя сроками (сроком называлось двадцатичерырёхдневное пребывание в доме творчества по путёвке) ..."

Обстановочка.

Столовались, знакомились, совокуплялись, стучали на машинках, ссорились, ходили в лес гулять, пили, курили под лестницей, гоняли на биллиарде, сплетничали, подслушивали друг дружкины разговоры, и вконец освинячившись, засвинячили хорошее место.

Гадили в умывальники.

Писатели, композиторы, поэты, драматурги, журналисты сидели друг у друга на головах. Ухитряясь своей визгливой перебранкой ставить на уши всю страну. Выясняли, и до сих пор публично выясняют отношения. Последние годы, правда, потише. Денег почти не осталось. Кончились вместе с СССР. Нечего стало выяснять.

А когда-то знали лучшие времена. Поэт Инна Лиснянская вспоминает:

"Не только на вершине, но и у подножий писатели имели льготы, не снившиеся простому смертному."

В домах творчества и жилищных кооперативах, клубных ресторанах и в издательствах, в очередях за материальной помощью, книжным дефицитом, в пошивочных и примерочных. Давились, отирались, кляузничали, выжидали, хапали, лезли, клянчили, без зазрения вымогали, лепились, просили, ссылаясь на семейные обстоятельства:

- У меня две семьи, дайте три квартиры и четыре путёвки в крымский пансионат!

И ругали, ругали, ругали на чём свет - ужасные порядки и бесчеловечную - "эту" - систему.

Что показательно - ни один по доброй воле Союз Писателей не покинул. Независимость никто не выбрал. Её сменяли - махнули не глядя - на чечевичную похлёбку домов творчества, удобства бесплатного общежития.

Ситуация больше всего напоминала анекдот о капризном посетителе ресторана: еда у вас - такая дрянь, а порциии - такие маленькие ...

Ныли, кляузничали, хаяли, снова ныли, хавали и требовали добавки.

Сдавленное коммунальное житьё-бытьё,превращённого в жаркую ночлежку Союза Писателей, телесная, физическая теснота, духота и затхлость вынуждали постоянных обитателей конфигурировать, - принимая соответствующую внешнему - внутреннюю форму.

Пресловутая "задушевность" песен Окуджавы рождена этой теснотой. Шёпот, сдавленный голос, хрипотца - вся эта назойливая, навязчивая интимность, брызгающая слюной в лицо; сама себя запершая в пенальчик дома творчества с бесплатными компотами и котлетами. Под лестницей, провонявшей капустным супом; с соседями за тонкой стеной и общим санузлом в коридоре.

Мальчики - налево, девочки - направо, семейные - на другом этаже. Главное, - не перепутайте кто где с кем.

После отбоя - короткими перебежками; пружинами не скрипеть!

- Тихо, тихо! Здесь отдыхают! Тихо, тихо!

Здесь дышат и пишут, и мочатся в умывальники!

А как пишут? Как слышат.
А как слышат? Как дышат.

Инна Лиснянская: "Изумив меня "Муравьём", Булат спросил: "Ну, как, узнаёшь ли себя в богине?"

И тени их качались на пороге,
неспешный разговор они вели, -
красивые и мудрые как боги,
и грустные, как жители земли.

Проживая в доме творчества, можно было сэкономить за кварплате и не тратиться на продукты. Жигули себе купить. Вторые. Третий кооператив.

И муравей создал себе богиню по образу и духу своему.

***

Взрослые люди, рассуждавшие о "краденом воздухе свободы", по собственной воле, ради харчей и шмоток, сами, обрекли себя на жизнь обитателей дома престарелых или пионерского лагеря. Института для инвалидов.

Песни Окуджавы оглушены, приглушены, сдавлены и обращены к близкому слушателю исключительно оттого, что режим домов творчества, где скаредный Окуджава проводил вместе со своими коллегами большую часть года, запрещал громкие песни. Более того, вся "задушевность" лирики шестидесятых, её так называемая камерность рождена исключительно бытовыми обстоятельствами.

"Задушевность" = задушенная душа. Духота. Заставленный банками подоконник. Тряпки в щелях окон. Вата в ушах. Опустите, пожалуйста, синие шторы.

- А то придут, скажут, сидим после отбоя. Мы ж поём, правда, Верочка. Давайте на ушко. На бочок. На спине. - Пружины тут у большевиков ржавые скрипят.

Вера, Надежда, Любовь, Жульетта, Жоржетта, Лизетта, и, ммм, Мариетта.

А какая, хрен, разница с какой.

Звуки гитары и голос Окуджавы генерировали удушливую задушевность, происшедшую от задохлого и затхлого спёртого воздуха казённой халявы, сознательно предпочтённой свежему воздуху свободы. Атмосфера его сочинений вредна для слушателей. Противопоказана подлинному, красочному, живому. Вызывает спазмы.

Социальные иждивенцы, трутни, активные и пассивные творческие импотенты, созревшие на той же общественной почве и в то же время, что и Булат Окуджава, - составляли его благодарную аудиторию. Семиструнка Окуджавы сострадательно подыгрывала многочисленной и разноликой несостоятельности - всегда готовой себя пожалеть, от себя самой растрогаться, и, прослезившись, великодушно себе простить.

Тут же начислив в собственные заслуги и эту слезу, и растроганность и жалость, записав сопли и вопли в графу "духовность, высокие отношения", а под них, - под обновлённые моральные активы, - немедленно затребовать очередные корзины с печеньем и бочки с вареньем: - Мы ведь такие хорошие, мы ведь совесть страны. Её выразители.

- Оплачем наши компромиссы, бездарность, импотенцию! - А теперь партия и страна, ну-ка, - заплати сполна за то что мы оплакали, омыли слезой наши компромиссы, бездарность, импотенцию!

Окуджава задушевно затягивал. Ему с готовностью подпевали.

(продолжение следует)
_______________________________________

Тефтеля

Отложив дела, чтение, писанину, два вечера подряд читал нового Паркера ("Rough Weather", Robert B. Parker). Дочитав, дал себе честное слово, - последнее честное слово в последний раз - больше Паркера в руки не брать.

Обещаю я это себе ежегодно, и уже несколько лет подряд.

Главное, что всё по-честному. Никаких жертв с моей стороны, ничего ради принципов. Дочитав, я действительно раздосадован.

Причина не в сыщике Спенсере - общественно-сознательном разумном эгоисте, переплавившем свои основные инстинкты в почти политкорректность; с индустриальной неукротимостью парового молота перековывающим мечи мачизма на орала вегетарианства.

Ладно, пускай бросил курить и пьёт декаф вместо нормального кофе. Стерплю.

Ладно, что на пару со своим закадычным дружком и партнёром Хоуком обламывает весь кайф расистких шуточек, перетягивая их на сторону толерантного мультикультурализма. Сойдёт и это.

Прощаю гёрл-френд - гарвардскую жеманную еврейку с PhD в психологии, психоанализирующую каждую добавку картофельного пюре за обедом и вообще каждый чих любого персонажа.

Паркер давно уже крутится как уж на сковородке, балансируя ситуацию крутого детектива на условной грани - бить нехорошо, убивать - исключительно в целях самообороны, ругаться - лучше не надо, и даже невинный холестерол - практически табу. Навьючившись такими веригами, сдвинуть сюжет практически невозможно. Поэтому подлинная интрига детективов Паркера строится не столько вокруг преступления и поисков преступника, сколько в сфере этической, юридической и морально-психологической. Даже диетологической.

Подстрелить вот этого конкретного злодея вместе с сообщниками - или сообщников сдать властям, а злодея легко ранить.
Выпить чашку кофе утром - или, обуздав желания, заменить кофе стаканом воды.
Ущипнуть хорошенькую за ляжку - или держаться в рамках цивилизованных отношений.

Глазеть исподтишка.

Самое грустное - это то, что Паркер хороший писатель. В ранних романах он писал и сочно, и интересно, по всем правилам; удачно подражая и наследуя Чандлеру с Хэмметом. У него до сих пор получается одним-двумя штрихами дать убедительный портрет даже эпизодического персонажа. Какого-нибудь свидетеля по делу, который появился и исчез навсегда. Речевое портретирование у него получается. Отлично вытягивает бытовые и совсем уж банальные ситуации в юмористическую и в экзистенциальную зоны. Умеет сказать хоть про нож с вилкой так, что и к месту и остроумно.

Но в условиях когда бить-стрелять-пить-курить от чистого сердца невозможно, писатель наступает на горло жанру.

Возьмём национальное окружение сыщика-ирландца (!) - тюрьма народов какая-то. Любимая женщина - еврейка, партнёр - негр. Национальное прокручивается через мясорубку добросовестных рефлексий до полного фарша. А потом из этого фарша лепится тефтеля и варится на пару. Может, и здоровая пища, только неаппетитно.

С честью и достоинством евреев, негров и ирландцев, в итоге, всё в порядке. Но ведь тошно. Это как если вместо анекдота прочитать лекцию о дружбе народов. И главное, что обещали-то анекдот. Заманили; и давай полоскать мозги.

В последнем романе - ну просто вообще. Главный злодей уложил шесть человек, взял в заложники собственную дочь, но по ходу у него проснулись отцовские чувства, и сыщик Спенсер, после мирной конференции заинтересованных сторон, его отпустил. Из уважения к семейным ценностям и пробудившейся душевности профессионального сукиного сына.

Совсем уж непристойный декаданс. Падение.

Но говорю, я бы и это стерпел.

Совсем достаёт продуманный формат издания. Книга всегда одного и того же объёма. Не длинней, не короче. Расчитано или на два вечера, или на один выходной. Исключение было одно-единственное - "Hugger Mugger". В духе Филиппа Дика штука. А так - ни сучка, ни задоринки. Страница в страницу от книги к книге. Размеры диалогов - хоть с линейкой проверяй - один в один. Аккуратно, как порция в ресторане.

Тщательно пережёвывая, ты помогаешь.

А чтобы просто себе в удовольствие от души - так это Спиллейна что-ли перечитать.

Бифштекс с кровью.