Category: животные

Category was added automatically. Read all entries about "животные".

Прощание с Нью-Йорком (Расширенный текст, фотографии)

Тринадцать лет как одна копеечка. Брякнула и закатилась.

С концами.

Что упало, то пропало.

Первые четыре года прошли в недоумении.

Просто был оскорблён - как меня сюда занесло.

Меня - сюда.



Местные различают - Бруклин, Квинс, Бронкс, Манхеттен. Никакой разницы по сути. Нежилое помещение. Дикое пространство. Анохронизм нелепого коструктивистского бетона, гордо вознёсшегося в - каком? - уже в позапрошлом веке, и рассыпавшегося в цементную крошку к середине прошлого.
Collapse )

Город до слёз 3

103F = 39C

Самое-самое начинается в 7 вечера. Асфальт раскаляется и "дышит". Теннисные корты с хард покрытием превращаются в доменные печи. Птицы не садятся. Горячо. (Я, правда, играл вчера; час.) Хуже всего за мячом нагибаться, - как головню из костра в лицо ткнули.

Купил Italian Ice с лимоном, прислонил к щеке, пол стаканчика сразу растаяло. Купил второй - съел.

Бутылка с водой в сумке прошла две трети пути до точки кипения. Выпил всё равно.

Зато играть можно в тёмных очках без диоптрий. Видно отлично.

Под деревьями, кстати, сидеть нормально. Только их в городе нет почти. Индейцы ведь без кондиционеров жили, ничего. Райский, говорят, был уголок. Вырубили вместе с индейцами.

Бетон кругом и асфальт. И машины. И цементная крошка в воздухе, и песочек. Мелкий, мелкий. Рукой по лицу обожжённому проведёшь, хрустит.

Город до слёз 2

97F = 36C

Сахара.

Хорошо хоть, что ещё относительно сухо пока. Поднимется влажность - смерть всему.

Электричество начинает вырубаться. Это каждый год так. Включаешь кондиционер и, скажем, настольную лампу - бац! - пробки вышибает. Система-то доисторическая. Не держит нагрузки. В школах кондиционеров нет. Дорого. Поэтому занятия в понедельник отменят. Дикая жизнь как дикая жизнь - полностью подчинена погодно-климатическим условиям.

Городские власти предупреждают о возможности серьёзных проблем с электричеством, настоятельно советуют не покидать домов, и не планировать дальних поездок. Собачки, оставленные хозяевами в запертых машинах - на десять минут-то всего, у магазина - превращаются в собачек, умерших мученической смертью. Лангет. Одинокие старички и старушки, только что обнаружившие, что перезимовавший на окне кондиционер, вдруг, не пашет, торопятся вслед за собачками. Мученической смертью. В собственном соку.

Эта повседневная практика естественного отбора, в соответствии с которой люди предоставлены силам природы и сближены с естественной жизнью (и смертью) животного мира, сообщает о здешнем больше, чем слова "гуманизм", "права меньшинств" и "ценность человеческой жизни".

В этом она правдива - как есть на самом деле. Подлинная Америка.

Люди как собаки. Дома - хуже конур. Построены из папье-маше. От дождя моментально раскисают. Прикрытые жестяными крышами (крышечками) , - раскаляются. Прямо над крышей - в двадцати сантиметрах - грохочет сабвей.

В 36-градусной жаре "Скорая помощь" и красные машины пожарных команд с рёвом носится по всему городу, и никуда не успевают. Воют и воют, и воют день и ночь, повсюду опоздав. Дергаются на дорогах в истерических конвульсиях своих мигалок.

Машины экстренных служб работают в городе, чаще всего, как труповозки, изредка приезжают вовремя. Это обычно, когда горит урна. Тушат, правда, добросовестно, - пока всю улицу водой не зальют, не уедут. Злосчастная урна уже давно уплыла в чей-то подъезд, а они всё льют, и льют, и чего-то ебошат по тротуару пожарными своими кирками.

Вчера покупал хлеб у итальянцев, мимо магазина как раз загудело; понеслись. Девушка-продавщица говорит: "За пивом поехали, или перекусить".

Кроме пива попить, и сдуру угореть на пожаре, они ничего и не могут.

А океан ледяной. Не согрелся. Второй только день жары, мало ему; не успел.

Город до слёз

Сегодня на углу Лексингтон и 77-ой ловил такси. Вдруг народ зашумел, заулюлюкал. Зонтами машут, пакетами с ланчем, бутылками своими цветными пластиковыми. Под эти улю-лю через решётки вентиляционных люков опрометью несётся крыса. Сначала подумал было, - белка. Нет - крыса. Шмыгнула почти что по ботинкам. И в подвал Ленокс Хил Госпиталя. Болеет видно.

Трясогузка-путешественник

Сказали мне, что путешественник
(небеизвестный нам общественник)
гордится, что его отпыжыли
в Саратове, в Кижах, Париже.
Гордится, что ему в Бразилии
однажды вставили и вынули.

Отчёты пишет он в ЖЖ
о каждом схваченнном пыже.

Ефим Лямпорт. "Независимая газета", 07.04.1994

СЛОВО ЗА СЛОВО
О прозе Валерии Нарбиковой

Тысяча рублей - это серьёзные деньги? Конечно, нет. А десять тысяч? Ну, пожалуй, что не очень. А сто тысяч? Сегодня, конкретно для меня сто тысяч - довольно-таки представительная сумма. Но, через месяц, учитывая инфляцию, вся её серьёзность сойдёт на нет. Спрашивается: к чему в наши дни можно относиться серьёзно? На что положиться, в ком (в чём?) найти опору, если даже элементарные бытовые подпорки никакой устойчивостью не обладают?

Глупо думать, что неустойчивость, изменчивость свойственна только экономике и финансам: всё вообще стало таким: с одной стороны, полная свобода, с другой - ещё никогда человек не был столь растерян и скован, зависим и неуверен. Взаимоисключающие сосуществуют.

В наши весёлые дни одновременно - боко бок - сосуществуют разные, в принципе взаимоисключающие друг друга версии миропроисхождения: кто говорит - вначале было Слово, кто говорит Хаос; космогония, теогония, астрофизика - смешались в смешном, рыхлом, беззлобном современном дискурсе. Трагическая гримаса прыскает смехом. Весёлую улыбку переезжает сарказм. Культура теряет лицо, облик, форму. Её полиморфность многими принимается за изобилие плодородия... Зря! Всё внешнее разнообразие явлений культуры (а если брать уже - искусства) возникает из одного липкого, пресного субстрата - неопределённости.

Реалистическое изображение раздражает своей недостоверностью, потому что никакой предмет не заключает больше в себе общеприянтого, общепонятного, универсального: серп и молот на государственном гербе - это что такое, символ труда? Саморазоблачение недоразвитой индустрии? Намёк на многолетнюю пытошную практику? Да что там реализм (подумаешь, изобразительный метод!), когда от человека ускользает реальность. Слово потеряло свою безусловность - потеря, сказавшаяся прежде всего на коммуникативном уровне; впрочем, предпосылка к растрате имелась изначально; она, скажем так, имманенентно присуща природе слова.

Слово - это фонема, то есть пустой звук. Звукосочетание. Язык - мускул для артикуляции звуков. Речь образуется с помощью осмысленных фонем - звуковых оболочек содержащих смысл. Смысл может выпадать из звуковых оболочек - быть утрачен, приобретён вновь, переосмыслен; отсюда и наполнение фонем будет меняться, а слово переименовываться. В итоге мы приходим к тому, что "слово" и "имя" не есть нечто постоянное, однажды и навсегда данное и коренное, а временное и довольно-таки легко меняющееся.

Возьмём любое слово, какое попадётся, например, "мир". Что оно означает? Да практически всё, что угодно: земной шар - "мир"; вселенная - "мир", зоологическое сообщество - "мир" (животных); прекращение ссоры - "мир", призыв к войне - борьба за "мир"; научная дефиниция - (древний) "мир" - и так сколько угодно. Нет такого смысла, который нельзя выразить любым словом; и нет такого слова, в который нельзя было бы вложить любой смысл. Фонема не имеет никаких обязательств, а смысл и был бы рад, но не может их сдержать, так как он за себя не отвечает - кто может сказать, в какую звуковую оболочку будет вложено на сей раз очередное конкретное смысловое значение? Да никто!

Проза Валерии Нарбиковой связана с интересующим нас явлением, и отсюда возникает необходимость разобраться в особенностях её поэтики: очень специальной, строго селективной, но восе не надуманной - характерной для живой современной речи. Количество употребляемых спецприёмов невелико, и мы можем свободно описать основные.

Столкновение омонимов: "Собаки стояли (выделено здесь и далее нами. - Е.Л.) и что-то напоминали. Занавеска, закрывающая окно машины, была прожжена утюгом по трафарету, а может, это был бракованный носовой платок. Все оставались на своих местах: жуки, собаки и машины. И даже нельзя было узнать время. - "Ну, сколько сейчас времени?" - "Часы стоят". - "Они же идут". - "Идут на месте".

Собака с т о и т и часы с т о я т; хотя про часы можно сказать "сломались"; движение механизма и стрелок не обязательно называть "ход", подчёркивая тем самым одушевлённость предмета; честно говоря, в нашем примере слово п р и о б р е т а е т характеристику омонима, набирая определённый смысл из контекста, из описания застывшего пейзажа, застывшего времени, замершей собаки: сломанные часы, и собака за окном, и спокойный = умерший = остановившийся пейзаж; и тут мы находим другую особенность - омонимы, насыщая текст, нивелируют смысловые различия, между казалось бы, далёкими по значению словами. Собственно, ничего необычного в этом нет - и без Нарбиковой, и без её прозы мы сталкиваемся с такими эффектами - обычная идиоматика: "вечный покой" = "смерть" = "жизнь его остановилась", но "переносный смысл" обычно всё-таки заряжался по особому случаю, а тексты Нарбиковой - от и до - перенасыщены подобными сближениями.

Нарбикова редко употребляет классические омонимы, такие, как "коса" и "коса" - элемент женской причёски и песчаная отмель, длинная, узкая полоска суши (и так далее). С помощью контекстовых модуляций она в ы р а б а т ы в а е т омонимы.

"Ирра делала в и д, что не любит Додостоевского, Додостоевский делал в и д, что ему плохо, даже когда ему было хорошо, и дальше открывался в и д, котоый не менялся, независимо от того, было вокруг хорошо, или было вокруг плохо. На этот в и д нельзя было ничем подействовать, потому что он был неодушевлённым... Неодушевлённые предметы старались прикинуться одушевлёнными: ветка - птицей, камень - зверьком. Одушевлённые предметы старались прикинуться неодушевлёнными: Додостоевский был дома, но делал
в и д, что его нет дома".

Так с каким же видом, простите, какими глазами нам смотреть в лицо смыслу? Если оно, конечно, у него имеется? А если у него нет лица, если его нельзя увидеть, то не означает ли это, что его - смысла - просто нет? Или он не открывается никому? И есть ли разница между: "просто нет" и "не открывается никому"?

Видим, видим этого славного героя, неутомимого фрейдиста-специалиста - широкой души позитивиста - религиозного энтузиаста: "У меня, - кричит герой, - полные штаны (или полный кошелёк, или полный храм) самого лучшего смысла".

Ну будет, будет. не нужно горячиться: в штанах помещается всего лишь нижняя часть туловища с гениталиями, в кошельке - деньги, в храме - иконки, свечки, прихожане (учащиеся, любера). Может, с некоторых пор там завелось чего другое, специальное, для особо одарённых? Ох, ну и мучаются, надо думать, бедные, если так.

Переходя к сюжетам прозы Нарбиковой, необходимо сделать одну оговорку: любовные истории, казалось бы, щедро расточаемые автором, постельные сценки, свидания, расставания, поцелуйчики, выглядящие как идеальный дамский литературный набор, - чистейшей воды условность. То есть нарбикова пишет про любовь, и выразительно получается, но не для того она берётся за перо.

Персонажи её прозы - на удивление никакие: неидентифицируемые даже уголовным сыском "он" и "она". Без физиономий, без имён - вместо имён: Ирра, Додостоевский ... Говорят персонажи голосом Валерии Нарбиковой; между фигурами раскидан диалог - тут-то замрите все!

Отношение к судьбе, миропорядку, настоящему, будущему, видение окружающего, аторская теория познания, а в целом - оформленная философская концепция репродуцируется с помощью интенсивного словообмена. Полноценного, почти классического философского диалога. Монолога, записанного как диалог. Мастер Нарбикова в этой области редчайший. Она - и не без оснований - настолько уверена в своём превосходстве, что позволяет себе откровенное издевательство над оппонентами:

"Он подал ей сумочку. - "Но я тебя люблю, - сказала, - я тебя люблю методом исключения: то есть ты мне не нравишься, ты меня не понимаешь, я тебя не понимаю. Остаётся только одно, потому что,если не люблю, то что?" - "Понимаю, но метод неправилен. Иди".

Метод неправилен, но "я" его понимаю - как же так? Наверное, всё-таки, правилен? Возражать сложно. Нарбикова может спать спокойно. И видеть сны. Какие? Причудливые.

Натура, интерьеры, планировка помещений организованы согласно генеральному авторскому плану: в зависимости от эмоциональных красок день легко перекрашиватся в ночь; психическая энергия легко растворяет стены - кухня перетекает в комнату, комната в кухню - пространство проницаемо и бесхарактерно; время капризно и своевольно - иногда оно подчиняется, иногда подчиняет. Всё остальное, то, что существует вне эмоциональных интересов, не имеет никаких индивидуальных характеристик:

"И пойдя по безлюдному коридору с хорошей живописью на стенах благодаря плохому освещению, которая на самом деле была плохой живописью при хорошем освещении, очутилась перед закрытой дверью в комнату".

Как же определить - хорошие картины висят в коридоре или нет, если всё зависит от освещения? Мало света - хорошие? Много - плохие? Загадка.

Пробуя её решить, мы в первую очередь исходим из имеющегося условия (условий). Эти - составила Нарбикова; и в построенной ею системе - решения (разрешения) не предусмотрено.

Перед нами эмоционально выразительная система - слегка неопрятная, относительно равновесная; остатки порядка едва поддерживаются слабенькими, в одну десятую накала, эротическими импульсами. Чтоб стены на кровать не падали. Прихотливый, капризный алогизм - здесь вершина мысли. Смешно? Но ведь вершина! Зачем его бранить, если метод работает?

И ещё одно. Кого содержание прозы Нарбиковой касается непосредственно? Кому до него дело?

На первый взгляд может показаться, что играя в слова, словами, слишком уж легко и легковесно претендовать на значительные обобщения, далеко идущие выводы: дескать, слова словами, а окружающая нас действительность устойчива и надёжна. Но действительность сегодня, даже не говорит, кричит. Она и вправду окружила нас, того и гляди придавит. Впрочем, с этого мы и начали.

Текст расползается. Контекст невозможен. Что захотим, то и сделаем. Сделать ничего нельзя. Цены свободные: слово стоит столько, сколько за него дадут, а дадут немного - другое слово. Слово за слово, нога за ногу, зуб за зуб - товарообмен не даёт никаких приобретений. Их и не предвидится. Средств нет - предприятие обанкротилось, бухгалтер сбёг. Главный Бухгалтер.

Интенсивно написанная, талантливая проза Нарбиковой купается в абсурде, тщательно смывая малейший налёт смысла. Мы бы сказали: она выходит к нам в кудрях мраморной пены бессмыслицы из океана абсурда. Но скажем короче - Нарбикова неподражаема. Если кто-нибудь, конечно, решится за ней последовать.