Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

ЗОЛОТОЕ СЕЧЕНИЕ ЕФИМА ЛЯМПОРТА. СПЕЦ ВЫПУСК

ПРО нашу машу ЛЯМПОРТА
Замаринованная розга.

Судя по бурной реакции, моя статья о внепоэтическом явлении, каковым я назвал тексты Марии Степановой, достигла цели.

Никаких возражений по существу не воспоследовало. Плач, крики и причитания не в счёт. Равно как и коллективные письма в защиту. Равно как и наезды с угрозами физической расправы, адресованные Дмитрию Бавильскому, взявшему на себя ответственность за публикацию моей работы.

Надо сказать, напрасно.
За то что я пишу, отвечаю всегда я сам.

В итоге, никто, ни один человек не сумел сказать ни единого слова в защиту Марии Степановой-поэта. Это показательно.

Замес и выпечка

Единственное письмо, пришедшее во «Взгляд» и опубликованное, ничего кроме сердечной жалости не вызывает.

«Вы же не доктор филологических наук» – взывает ко мне автор эпистолы, видимо, в надежде найти у меня сочувствие и помощь.

Нет, я не доктор филологических наук. Я – другой.

И чтобы на этот счёт не было никаких недоразумений, поскольку до г-на Поляковского всё доходит, как следует из его письма, далеко не с первого раза, повторим ещё: нет, я не доктор филологических наук.

По тому, как заинтересованно спрашивает о моей учёности глубокоуважаемый оппонент, сам он или доктор филологических наук, или, уж как минимум, обладатель аттестата зрелости. Cредняя школа. Никак не меньше.

Правда, считать он учился всего лишь до двух. То ли это результат неудачной школьной реформы, то ли защита докторской ему помешала. Но дальше не осилил. Не пошла наука. Поэтому и насчитал он в моей статье о Степановой всего две части.

Неправда. В моей статье о Степановой ровно три части, разбитые на четыре главки. Специально для доктора филологических наук, повторяю: в моей статье о Марии Степановой ровно три смысловые части, разбитые на четыре главки.

Уверенности, что оппонент меня понял, у меня всё ещё нет, но повторять в третий раз было бы невежливо. А культура дискуссии – это святое. Правда?

Хотя с человеком, которому не даётся элементарная арифметика, легко потерять терпение, я, тем не менее, честно попытаюсь его сохранять.

Повторение пройденного

Первая часть работы, характеризующая обстановку и портретирующая, в самом общем плане, литературную среду и её участников, оказалась самой простой и доходчивой. Все узнавшие себя добровольно откликнулись. Заговорили в порыве самораскрытия. Начинка полезла из пирожков.

Сложной для усвоения оказалась вторая часть. В этой части на чисто понятийном уровне ( я просто уверен, что моему глубокоуважаемому учёному оппоненту знакомо и само это слово «понятийный», и его значение) указаны условия, вне которых искусство не совершается, даны некоторые характеристики искусства, и особенно подробно и наглядно показана специфическая природа его выразительных сил.

Если совсем просто, а я вынужден говорить совсем просто, - иначе уважаемый академик не поймёт, - искусство воздействует условными средствами самого искусства. Только.

Воздействие средствами реальности, - каковым средством, в частности, является Эрос, - сводит всё к самой реальности. Что само по себе исключает наличие искусства. Так, в случае госпожи Степановой, всё сводится конкретно к самому Эросу и эротической стимуляции, что немедленно и решительно убивает всякую возможность совершения работы в пользу искусства.

Именно на основании того, что тексты Степановой и её персональный перформанс эксплуатируют только чувственную эффектность, энергию либидо и sexappeal, она автоматически выбывает из самой сферы искусства. Она не поэт.

В третьей части моей статьи (надеюсь, академик не сбился, и ведёт счёт – это третья часть), я с огромным удовольствием, просто-таки с наслаждением, рассматриваю те реальные прелести, которыми в приятнейшем избытке действительно располагает Мария Степанова, и щедро открывает всем ценителям её воистину бесценных сокровищ, кладовых, залежей и глубоких копий.

Снова неправда! А вернее, просто очередная ложь академика, будто бы я скрывал удовольствие от передачи «Школы Злословия», и от самой Марии Степановой.

Только у «коллеги небезизвестного литератора» (так рекомендует себя академик) не потекут от такого слюнки. За это я лишаю его аттестата зрелости! Рву на мелкие кусочки! Пускай девчонки устроят ему настоящую переэкзаменовку! Зачёты от грязного очковтирателя ану(с)лируются!

При этом не следует путать божий дар с яичницей, и «мужчина, угостите папироской» – это не стихи.

Пирожок на закусочку


Глубокоуважаемый оппонент, академик всех наук, а в особенности филологической науки, в начале своего опуса допустил грубый промах.
Назвал мою работу во «Взгляде» «булгаринский труд».

Как известно Булгарин писал политические доносы в охранное отделение. О политике в моей статье нет ни слова, она открыто опубликована в уважаемом издании. Громко и звонко, и никаких закулисных перешёптываний.

Низость меня попросту злобно оклеветала.

Не моргнув глазом, Поляковский не только оболгал меня, но и ради выгоды, ожидаемой им от клеветы, предал с потрохами якобы возлюбленную им филологию, в верности которой он столь неистово клялся, использовав ее для того, чтобы просто кинуть грязную подлянку.

Именем Булгарина он мерзит ещё и честное имя Игоря Шайтанова!

За это ему полагается не розга! Плетью по ушам!

Никакого снисхождения лгуну, клеветнику, клятвопреступнику и невежде!

Он доктор филологических наук?! Грязь из пирожковой!
Самозванец! Мошенник! Профессор кислых щей! Шельмовщик!!!

Руки прочь от филолога Игоря Шайтанова!
Прочь руки, Поляковский, от последних образованных русских! Скольких истребили, и всё вам мало?! Под корень извести хотите!
Так не выйдет, запомните же это! Я стою у вас на пути!

Что же касается Степановой, то её г-н Поляковский выставил так, как я и мечтать не мог, записав заодно с Американским contemporary art.

Спасибо за подсказку. Там ей самое и место. That’s the place where she belongs to.

Контрольный пирожок

На очередном витке выдающейся филологической мысли наш академик, лишённый, правда, аттестата зрелости, припомнил мою статью о журнале “The New Yorker”. И, видно, уж совсем войдя в пике творческого вдохновения, на основании того, что я критиковал и журнал и Степанову, он предлагает считать их одной компанией.

И знаете что? Я соскучился спорить с этим господином. Надоел.
Исключительно для разнообразия, я решил с ним согласиться.

Мария Степанова достойна быть в одной компании с журналом “The New Yorker”. Да что там журнал! Бери больше и выше – с Эйфелевой башней. С крейсером Аврора. С Царь-пушкой, наконец, – о чём разговор, когда пушка такая ядрёнть!

В одной компании с кем и чем угодно! И где угодно.
Пожалуйста. За одним маленьким исключением.

Скорее верблюд пройдёт сквозь игольное ушко, чем Мария Степанова протиснется в поэзию. Слишком уж много у ней выдающихся достоинств – оператор в «Школе Злословия» их выпукло отразил, - они то её и не пускают. Природа щедро одарила госпожу Степанову. Всего и не охватить зараз. Хотя, кто знает? Может ещё и представится случай. С нашей Машей.

Ефим Лямпорт. "Независимая газета", 11.02.94

ЖИЗНЬ ПО КРИВОЙ

А. Мелихов. "Изгнание из Эдема" (Исповедь еврея).
"Новый мир", №1, 1994

Сверхсубъективное сочинение А. Мелихова, опубликованное в первой новомирской книжке этого года, производит редкостное по силе впечатление: монолог еврея, точнее, полукровки, осмысливающего свою жизнь и всю жизнь - жизнь вообще - с одной-единственной точки: взгляд отверженного. Эта глубоко личная проблема, вплетённая в десятки - социальных, национальных, психологических, исторических, фольклорных - всего не перечислишь - эпизодов становится содержанием и судьбой. Повествованием.

Сила и слабость - обычно производное одного и того же, но получившего развитие в разных направлениях: когда в один замечательный день Лев Янкелевич Каценеленбоген узнал - он наполовину еврей, то почувствовал себя евреем и только евреем; мир, до этого момента стройный и однородный, - русский мир перекосился. В нём возник изъян. Из него изъяли юного Каценеленбогена.

Единство, по мнению героя, - достояние большинства, русских; составляя Единство, принадлежа ему, русские избавлены от рефлексии, а значит, принадлежат миру бездумной гармонии - Эдему.

Дефектный, иной, непохожий, нерусский - отчуждён от большинства, ему никогда с ним не слиться, не предав своей инаковости. Никогда не обрести вновь непосредственности неведения. Узнав однажды, кто ты, от знания не избавиться. Еврей отлучён от Общности и отлучён от непосредственности - из райского садочка калиткой под зад.

Жизненные ориентиры героя Мелихова можно в равной степени счесть спорными, и бесспорными. (У меня, еврея, они, к примеру, иные и отталкиваются вовсе не от моего еврейства.) Любое суждение оспариваемо. Невозможно да и не нужно оспаривать результат: великолепный монолог, изобилующий деталями, красочными эпизодами, жанровыми сценами, несмываемыми афоризмами. Заразительное, одержимое сочинение, напружиненное вполне конкретной волей, чётко нацеленное, выносит в неожиданное место. Оно летит в другое пространство: там нет нацменьшинств и нацбольшинств; нет единого общегосударственного или национального счастья.

Было бы неправильно, обо всём договорившись заранее, не показать ни кусочка из расхваленного: "Это было время, когда взрослые не делились на высоких и маленьких, на блондинов и брюнетов, на красавцев и уродов - все они были одинакового "взрослого роста"... Тем более они не имели национальности, а были просто люди. Но откуда-то я уже знал, что "просто люди" и "русские" - это одно и то же. Меня окружали просто люди, мне светило просто солнце..."

"Непросто" началось, когда собственная нерусскость закрыла "просто солнце", оторвала от "просто людей".

Мальчишки рассказывают друг другу о геройстве родни на войне:

- А мой дядя Вова как выстрелит!
- А мой дядя Миша как даст!
- А мой дядя Зяма... - Смех в зале.

Маленький Лёва Каценеленбоген ни за что не хотел оставлять, поначалу не хотел, счастливый мир Эдема. Ради этого он похоронил - забыл - вычеркнул погибшего на войне дядю Зяму, свою еврейскую половину, чтобы потом - теперь вспоминать, подбирать, выскрёбывать, вписывать в свой монолог дядю Зяму, отца Якова Абрамовича и ещё, ещё... - все соблазны, когда был готов стать как все; когда платил, собирался заплатить, не платил единственной востребуемой монетой - предательством.

По крайней мере для Каценеленбогена это так: предать самого себя, сделаться, показаться хуже, чем есть - цена возможности жить со всеми. Не выделяясь - быть своим.

В этих странных, страшных, но бесспорных расчётах - итог всегда один: не сходится. Каценеленбоген не сходится с миром. Он в остатке.

А мир? Мир поделён: "Этносов у на было три: ингуши, казаки и детдомцы - они тоже (и ещё как!) обладили главным (единственным) признаком этноса - Единством".

Весь монолог - фрагменты, они выныривают один за другим из взволнованной, как море, памяти, несутся к берегу, разбиваются, захлёбываются, наскакивают друг на друга, теснятся - и не кончаются, не кончаются; с какого-то момента становять неотличимыми, утомительными, навязчивыми, будто бусины чёток, - обресённые подчиниться воле рассказчика. Надо сказать: безысходной воле.

Ингуши бьют казахов, казахи ингушей, ингуши "детдомцев", детдомцы ингушей и казахов - замкнутый круг. Круг ада? Ведь не на земле живёт эдемский изгнанник.

Бытовая, обычная ситуация для него - всегда испытание самолюбия, достоинства, злой экзамен: "Слова рождало мечту, мечта рождала усердие, которое, как известно, всё превозмогает: я обратился в велокентавра - гонял без рук, без ног, без глаз, но я во всём этом выкладывался до тех пор, пока не становился уважаемым, но не первым человеком: ведь первенство - это опять одиночество".

Между Единством Эдема и Одиночеством Человека разрывается Каценеленбоген.

В конечно счёте Эдем - это ложь, повествователь задним числом готовит подмену: Эдем (тот ешё!) - райский уголок - однородность - изотропия - одинаковость во всех направлениях - "В мире без чужаков не бывает несчастных. И счастливых."

Мысль и осмысливание - главное противопоставление бездумному счастью Эдема. В мысли заключены сила и роковой надрыв. И отчасти художественная победа, в равной мере её можно приравнять к поражению: с одной стороны - жгучее желание всё до мельчайших подробностей вспомнить, понять, до всего докопаться; с другой - мясорубка комментариев, сжёвывающих живые картинки воспоминаний. В результате - круг. Кольцо. Безысходность. Одиночество.

Уже трудно понять, о каком одиночестве идёт речь: о безвыходном одиночестве разума, взявшегося за непосильное; об одиночестве еврея; или о причине и следствии, когда банальная отправная трансформируется в общекультурную, современную драму. Всё понимающая, всё осознающая мысль - ничем не может помочь своему хозяену. Хозяину?

...Между рабством Бессмыслицы и рабством Разума ...

Очевидно, что за всем за этим стоит если не порочность, то порок, некий недостаток, действительный ущерб, не позволяющий сойти с избранной дороги; а она - уже ясно - она ведёт в никуда.

Всему виной несчастный случай - простой несчастный случай: дети играли, бросали на огонь порох и не заметили, как в пламя закатилась бутылка с гремучим боеприпасом. Взрыв. Эту историю - ещё одна бытовая драма - Лев Яковлевич Каценеленбоген рассказывает напоследок. Он крив. Одноглаз. С самого детства.

Не правда ли, обстоятельство, объясняющее многое: сверхсубъективную точку зрения. Блуждание по кругу.

Мне не хотелось бы делать обобщение - всё-таки перед нами частная судьба. Исповедь еврея. Впрочем, метафора тянет загребущие лапы и без моих понуканий.

Я не постарался перессказывать эпизоды: во-первых, сложно выбрать, который лучше, во-вторых, все они великолепны; я не старался интерпретировать - мне всё равно не перещеголять Каценеленбогена (пусть раз и навсегда извинит меня А.Мелихов), я пишу о другом. Об одноглазом, сказавшем в похвалу родному брату: "Я и сегодня не знаю человека более верного, чем Гришка: верность его замешена на очень надёжном цементе - на брезгливости к неверным".

Может ли свет рождаться из темноты? Хорошее из плохого? Мудрость из ненависти к глупости? Зная все плохие места, обходя их дальней стороной, не выходит - ну не выходит! - выйти на хорошее место. В лучшем случае разве вечное блуждание. Вечное заблуждение.

Век идёт по кривой. Куда он хочет взобраться? Лишённый какой-то своей неимоверно человеческой части, выбитой в детстве дымом, взрывом, огнём. Не способный на любовь. В лучшем случае он дарит снисхождением. Не греет.

Нация, Государство, Реформы, Контрреформы - кривы, как крив Каценеленбоген; кривясь, мы обходим их кривой стороной. И только прошлое (кривое, пока было настоящим), но невозвратное, а от этого безопасное и милое - Единое - Неделимое - Наше Всеобщее - способ заменить счастье.

"Я мирюсь. Но иногда тоска по Родине становится невыносимой: нам целый мир чужбина, отечество нам наш Сталинобад. Ленинград, Волгоград, Целиноград и Степногорск. Моё отечество - не Россия, а СССР. То есть Советская Россия...среди битого кирпича, колотого бетона, драных брёвен...на душу мне снова опускается покой. То есть безразличие. То есть счастье."

Кажется у нас нет другой судьбы. Дрянь кавычек отваливается прочь. Так нельзя? Нарушение всех конвенций? Да плевать я хотел на всех ваших конвенций! С трамвайным билетом - никого! - никого - не впустят в самолёт.

Моё отечество не Россия, а СССР... То есть - Советская Россия... То есть - безразличие. То есть - счастье. Кажется, у нас нет другой судьбы?

***

Но если не горячась: перед нами новый бесконечный тупик - очень удачный литературный опыт индивидуалистического сознания. По-видимому, у него ещё достаточно сил.